Искатель, 2011 №2 - Станислав Васильевич Родионов

Тогда я допустил, что лаборатория разбирает трупы на органы в целях трансплантации; или до клеточек, модных нынче стволовых, в целях косметологии. Леденцов пошел еще дальше, заявив, что в лесу орудуют пришельцы из соседней галактики, и в лесу трупы перегружают в НЛО.

Почему мы прикалывались? Потому что глупо тратить время и силы на похитителей трупов, когда тысячи живых нуждались в охране и защите. Да и дела никто пока не возбуждал...

Леденцов поехал в РУВД еще раз просмотреть сводки происшествий. Я же отправился домой. Психологи утверждают, что к вечеру человек глупеет. По-моему, это относится только к сознанию. Подсознание же работает круглосуточно. Я ужинал, смотрел новости, читал газету, мок под душем... А оно, подсознание, ворочалось...

В полночь я позвонил Леденцову домой, не надеясь его застать. Но он только что пришел:

— Боря, говоришь, что Южное шоссе никуда не ведет?

— Да, до хлебозавода идет нормальная дорога, а дольше — через лесок, и превращается в проселок с ямами и ухабами.

— А дальше этот проселок куда идет?

— Ну, может быть, теряется где-то в области...

— Боря, эта дорога упирается в аэропорт!

Глава 6

Утром я подошел к делу с другой стороны, с бумажной, что ли. Начал изучать способы поступления мертвых тел в морги. И столкнулся с неуместной в этих деликатных обстоятельствах расхлябанностью: учет приблизительный, оформление бумаг путаное, ответственных лиц не найти...

Наш труп, который увезли куда-то за хлебозавод, оказался без всяких документов. Кто он такой был, откуда?.. Зато я узнал, как далеко зашло социальное расслоение общества: оказывается, уже и покойники есть элитарные.

Около трех часов я задумался — надо ли идти на обед? В экспедициях мы ели два раза в день, утром и вечером. После рабочего дня сперва выпивал две кружки чаю, потом съедал две миски супа и две миски каши с тушенкой. И мой желудок не роптал. Здесь же, в городе, где первое-второе-третье, меня одолевали изжоги. Видимо, нервишки. Или от кофе.

Мои глубокие размышления прервал телефонный звонок. Голосом Леденцова трубка спросила с некоторой ехидцей:

— Сергей, обедал?

— Еще не успел.

— У тебя ведь язва желудка?

— Пока просто гастрит.

— Сергей, тебе не всякое мясо можно есть.

— Жирное нельзя, — торопливо бросил я.

— Не всякого животного, — уточнил опер.

— Боря, ты к чему это клонишь?

— К делу о пропаже трупов.

Видимо, он улыбался. Мне бы тоже следовало хохотнуть, но я начал злиться:

— Какая связь между трупами и моим обедом?

— Сергей, тебе нельзя есть свинину, говядину и жирную птицу.

Мне захотелось бросить трубку. Но, насколько я знал старшего лейтенанта, напрасных разговоров он не затевал. Поэтому я спросил нетерпеливо:

— А какое же мясо мне можно?

— Медвежатину.

— А не мамонтятину?

— Сергей, предлагаю угоститься котлетами из медведя.

— Боря, не глотнул ли ты пивка?

Мой вопрос его задел, потому что в рабочее время пивко не допускалось. Голос Леденцова загустел, отчего стало ясно, что он уже не улыбается.

— Сергей, за лесочком есть поворот на пансионат «Зорька». Для семейного отдыха.

В сделанную им паузу я догадливо спросил:

— Думаешь, труп туда отвезли?

— Не знаю, но там в клетке жил медведь по имени Топтыгин. Ребятишек веселил. Теперь не веселит.

— Сдох, что ли?

— Администрация пансионата его застрелила и пустила на котлеты.

Я не любитель кроссвордов. Нельзя усложнять то, что можно выразить просто. Обычно Леденцов говорил кратко и четко. Похоже, в этот раз информация упрощению не поддавалась. Я решил помочь:

— Боря, наверное, хочешь узнать, есть ли состав преступления в убийстве медведя?

— Нет, я хочу объяснить, почему его убили.

— Ты сказал — ради котлет?

— Сергей, дело в том, что из-за финансовых проблем кормить медведя было нечем, а его кормили кашей и мясом.

— Хочешь сказать... — начал я смекать.

— Да, могли кормить мертвечиной.

Я поежился. Не от брезгливости, а от невероятности версии. Следственная практика уже приучила меня к тому, что жизнь выбирает дороги попроще. Мы с Леденцовым поговорили бы об этом и поспорили. Но в кабинет влетела секретарша Тонечка:

— Сергей Георгиевич, вы ведь сегодня дежурите? На стройке несчастный случай!

Я поехал, хотя следователь прокуратуры выезжает не на несчастные случаи, а на тяжкие криминальные происшествия. Пожары, взрывы, убийства... Поднаторевшая в определении информации Антонина, видимо, определила, что это происшествие — без очевидного криминала, коли несчастный случай. Не любил я этих дел. Не потому, что они неинтересны — ни любовных историй, ни замысловатых покушений, ни тайных мотивов. И не потому, что расследование частенько ничем не кончалось. Не было виновных. Все упиралось в бесхозяйственность и неорганизованность. Вина как бы размазывалась по начальникам, заместителям, приказам и самим рабочим.

Труп лежал под краном, с которого крановщик и упал. Ни крови, ни распоротой одежды. Сильный ветер шевелил его волосы: казалось, что человек прилег отдохнуть. Я подошел к группе людей, которые ждали следователя и спрятались от ветра за фургоном строителей: участковый, судмедэксперт, понятые и, видимо, рабочие со стройки.

— Какие повреждения? — спросил я у судмедэксперта.

— Похоже на перелом основания черепа.

— Начнем осмотр, — предложил я и вышел из-за фургона.

Мне показалось, что башенный кран отъехал со своего места, потому что ветер раскачивал стрелу. Нет, не потому мне показалось...

Трупа не было.

Мы обступили то место, где он раньше лежал. После молчаливого недоумения я с иронической усмешкой спросил у судмедэксперта:

— Труп-то ушел?

— С переломом основания черепа не уходят.

— Тогда где же он?

Понятая решила нам помочь:

— Тут машина проезжала.

— Какая машина? — насторожился я, потому что труповозку еще никто не вызывал.

— Вроде маршрутки, белого цвета... А на борту кошечка выведена.

Глава 7

Старший лейтенант Леденцов развернул оперативную работу. Мне оставалось только ждать ее результатов.

Я привык к тому, что уголовные дела забирают все свободное время, но не мог примириться с тем, что они не оставляют простора для спокойных размышлений. Поэтому некоторые раздумья я отодвигал, а вернее, задвигал как бы в кладовую памяти, где они и пребывали до востребования. Так было и с заботой об Эдике. Я позванивал ему, в ответ он мычал что-то туманное. По тембру этого мыка я определил, что его настроение улучшилось.

Вскоре и он сам возник в моем кабинетике, как огненный факел. Вместо приветствия он спросил обидчиво:

— Почему не сказал, что Петр умер?

Мне следовало бы ответить, что тогда я должен был сказать, как умер, почему, и что беда, в порядке очереди, крадется к нему, а Эдика и так все это время глодала совесть, и мне не