Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале - Штефан Людвиг

«Он и мухи-то не обидит, тем более человека», – любил повторять его отец, и в этих словах звучала почти обидная снисходительность. Тем ужаснее было сознавать, что теперь на совести Норберта числятся не один, а целых три человека. И – чтобы уж совсем не оставалось иллюзий – к тому же и собака. Что бы ни подтолкнуло его к этим деяниям, один лишь факт их свершения вселял в него знобящий ужас.

Нет, корысти в его поступках не было. Как не было в них и так называемых низких мотивов. Впрочем, к числу благородных побуждений их вряд ли можно было бы причислить.

Так чем же они были?

Вопрос, отзывающийся дрожью во всем теле.

Всю свою жизнь Хайнлайн покорно следовал законам. И вот теперь за ничтожный отрезок времени он успел не раз и не два, а три раза эти законы бесстыдно попрать.

Разумеется, ни у кого – он был в этом по-прежнему уверен – нет права ставить свои интересы выше интересов общества. Но разве семья не стоит здесь особняком? Разве защита близких – не долг, не обязанность, превосходящая букву закона?

Так или иначе, расплачиваться придется ему. Он лишился не только обоняния (в самом прямом и переносном смысле), но и своего законного места среди честных граждан. Справедливость – величайшее благо. Хайнлайн не питал иллюзий: ему полагалось наказание. И все же… Разве он уже не наказан с избытком? Будь он заключен за решетку, разве воскресли бы эти трое – четверо, если считать пса?

Один шаг повлек за собой другой. Как в цепи домино: первый толчок – и вся вереница падает, заканчиваясь тяжелой, мрачной точкой в старом промозглом холодильнике подвала. Из которого вопили ныне четыре мертвеца.

Так был ли он…

Нет, Хайнлайн гнал от себя эту мысль, но она, как зловещая тень, повисала над ним.

Был ли он убийцей?

Он ведь действовал без аффекта – напротив, обдуманно, даже педантично, проанализировав все и действуя соответствующе, как его обучил некто по имени Адам Морлок (если, конечно, это вообще его имя). Но не требует ли умышленное убийство мотива? Морлок был хорошим клиентом, и даже если б Хайнлайн заподозрил его в каких-то темных делах, едва ли это могло бы стать причиной для убийства. А паштет он, в конце концов, не напичкал ядом намеренно. Это был несчастный случай. Жуткая, чудовищная – но все же случайность, но все же не предумышленное убийство.

А как же насчет Никласа Роттмана?

Человек, вызывающий неприязнь одним своим существованием, да, – но ведь Хайнлайн не делал попыток причинить ему вред. Наоборот, он даже пытался удержать его от необдуманного шага, предостерег от спуска в затопленный подвал. Удержать не сумел. А когда понял, что Роттман еще жив, было уже поздно. Но и тут не злоба, не умысел, а лишь трагическая, слепая неосмотрительность.

Оставался еще один.

Господин Пайзель.

Единственный, чья смерть принесла Хайнлайну пусть косвенную, но все же выгоду. Это звучало чудовищно, невыносимо. И все же от этого не отвертеться. Мог ли он сознательно оставить отравленный паштет на виду? Более того – мог ли он даже предложить его Пайзелю? Для стороннего наблюдателя такая версия казалась бы вполне правдоподобной. Доказать обратное – задача почти невыполнимая.

Но, по правде говоря, не так уж это и важно.

Месть, убийство, несчастный случай – все это были лишь слова, сухие юридические определения, не меняющие сути. А суть была проста: он, Норберт Хайнлайн, остался один на один с собственной виной. С виной, давящей на плечи, согбенные под ее непомерным грузом.

Он был виновен. Виновен в смерти трех человек. И, разумеется, собаки.

Дорогая Лупита!

Я всей душой надеюсь, что крыша вашей школы вскоре будет приведена в порядок и ты сможешь продолжить свои занятия, не страшась ни солнца, ни дождя.

Возможно, тебе уже приходилось слышать имя Иоганна Вольфганга фон Гёте – а если нет, уверяю тебя, учителя вскоре откроют тебе этого великого немецкого поэта. В его, пожалуй, главном произведении – в «Фаусте» – говорится о силе, что…

«Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»[18].

В темные часы – а особо сейчас – я невольно задаюсь вопросом: не наоборот ли обстоит дело в моем случае?

Да, я был – и остаюсь – тем, кто желает добра. Но не стал ли я тем, кто на деле творит лишь зло?

Но довольно о грустном. И ты, дорогая Лупита, познаешь со временем горечь сомнений. И все же помни: за каждой ночью наступает утро. Никогда не теряй дерзновенности.

Твой всегда любящий, папа Норберт

P. S. Только что Марвин сообщил мне радостную новость, что немного скрасила этот тяжелый час!

P. P. S. Он, разумеется, как всегда, передает тебе сердечный привет.

Глава 35

– Я так и знал! – воскликнул Хайнлайн и обхватил юношу за плечи. – Что бы я без тебя делал, волшебник ты мой, мастер на все руки!

Марвин смущенно вертел в пальцах крестовую отвертку. Он только что установил два новых вентилятора и заменил плату в системе управления. Вентиляция снова работала – пока лишь на самом слабом уровне, но все же работала. В этом доме хорошие вести стали редкостью, и потому Хайнлайн наслаждался ими с почти детским восторгом.

– «Топор в хозяйстве избавит от плотника», – пошутил он поговоркой, дружелюбно толкнув Марвина локтем. – Ну что, убери-ка теперь свое орудие труда, а потом… – Замолк, указав на нагрудный карман юноши. – Кажется, у тебя тут что-то протекло.

Марвин склонил голову, заметил темное пятно чернил и побледнел. Хотя перьевыми ручками он никогда не пользовался, неизменно следил за тем, чтобы три их корпуса торчали из кармана на одинаковом расстоянии – будто выверенные линейкой.

– Переоденься-ка, – сказал Хайнлайн, покачав головой с притворным упреком. – Что подумают клиенты?

Впрочем, если не брать во внимание неутомимую госпожу Дальмайер, клиентов с утра по лавке ходило меньше полудюжины. И вот теперь, в тягучий, изнывающий от жары поздний полдень, лишь один-единственный гость с короткой бородкой продолжал сидеть за столиком у окна.

Марвин сорвал с себя рабочий халат с такой поспешностью, будто тот оказался заражен радиацией, и кинулся к своему шкафчику.

– Не спеши, – усмехнулся Хайнлайн, наблюдая за ним. – Это не так уж важно.

Парень, уже сняв новый халат с