Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале - Штефан Людвиг

помогавшая за прилавком колбасных изделий, уже давно миновала порог сорока: дородная матрона с любовью к непотребным выражениям, которая в коротких встречах в нише за стеллажом с дезинфицирующими средствами с завидной охотой позволяла своему маленькому Парсифалю с большой пикой величать ее «похотливой Герлиндой». Вскоре после этого в магазине обнаружились финансовые несоответствия, и хотя Герлинда Брадке со слезами и причитаниями уверяла, что ни единого пфеннига из кассы не вынула, отец Хайнлайна уволил ее незамедлительно и без излишних сантиментов.

Для Хайнлайна-младшего это оказалось странным облегчением. Вероятно, он еще долго терпел бы эти неловкие, словно затянувшиеся ненароком сцены, если б не решение, принятое за него, которое избавило его от томительной обязанности продолжать их. Все последующие связи можно было пересчитать по пальцам одной руки, и каждая из них сводилась к вялым, почти механическим попыткам сближения, обрывавшимся прежде, чем они успевали перерасти в нечто существенное. Для человека, который добровольно обрек себя на труд – эту тяжеловесную и все же в чем-то спасительную добродетель, – все это не стало трагедией. И Норберт, кажется, об этом ничуть не жалел. В юности, быть может, он иной раз тосковал по человеческому теплу, по случайному прикосновению живой руки, но такие минуты с годами редели, будто отцветавшие кусты сирени, и теперь остались вдалеке, в каком-то позабытом старом саду его памяти, напоенном вечерними тенями и неизбывной тоской.

Снаружи взвизгнул клаксон мотороллера; у закусочной двое пьяных спорили из-за сигареты. Глухой бит сменился старым шлягером Роланда Кайзера[21]. Хайнлайн подумал, не заглянуть ли в ванную к отцу, но из-за двери не было слышно ни звука. Его тело налилось тяжестью, словно из свинца. Жара не спадала, воздух казался густым, как если б Хайнлайн дышал через старый мешок от пылесоса.

Непривычная эрекция сошла на нет, исчезнув столь же внезапно, сколь и возникла. Нет, Хайнлайн никогда не стремился к интимной близости и не ощущал себя одиноким; он всегда находился среди людей и порой даже испытывал удовольствие, когда удавалось быть галантным и учтивым с дамами, посещавшими его лавку. Там, где ситуация того требовала, он с легкостью допускал и безобидный флирт – да-да, и в этом отношении Норберту Хайнлайну нельзя было отказать в своеобразной одаренности: девичий румянец, разлившийся по щекам фрау Дальмайер, оттененный легким хихиканьем, был тому более чем очевидным подтверждением.

Веки его снова отяжелели. Быть может, размышлял он, все дело в равновесии и Господь – если он, разумеется, существовал – не только неравномерно распределил дары между сынами и дочерями человеческими, но и уравновесил их, возмещая избыток одного лишением другого. Моцарт расплатился за свое гениальное дарование пристрастием к вину и ранним концом в безвестной могиле, Ван Гог – депрессиями, сомнениями и отрезанным ухом. Может статься, Хайнлайну за его чрезмерно развитые вкусовые сенсоры и связанные с ними таланты пришлось платить утратой полового влечения?

Вполне достойная плата, подумал Хайнлайн, погружаясь в забытье. Плата, которую он с радостью отдал бы, – ведь на первый взгляд сделка казалась справедливой, а на второй оборачивалась банальным мошенничеством, ибо в конечном счете Господь – если он, конечно, существует – отнял у него и одно, и другое. Выходит, это самое что ни на есть гнусное надувательство – занятие, для порядочного коммерсанта совершенно недостойное, – и неудивительно, что храмы с каждым днем пустели, как бы отрекаясь от столь постыдной сделки. С такой несправедливой бухгалтерией Богу, пожалуй, и не стоило бы пенять на недостаток прихожан, ибо…

Снаружи с хрустальным звоном разбилась об асфальт пивная бутылка. В ночи прокатился лай собаки, но чей-то резкий окрик в одно мгновение заставил его оборваться протяжным жалобным визгом, застыв в своей нечаянной вине. Насчет этой собаки, размышлял Хайнлайн, переворачиваясь на влажной от пота простыне, едва ли стоило волноваться… как же ее звали? Да какая, в сущности, разница – та собака покоилась в холодных объятиях своего хозяина, и даже если б она, боже упаси, обрела голос – если б мертвые псы умели лаять, – здесь, наверху, этого все равно не услышали бы. Звукоизоляция глотала каждый звук без остатка, словно прожорливый вампир: даже крики его хозяина – крики… ну да ладно, имя-то здесь не имело никакого значения; эти крики тоже не прорвались бы наружу. И когда он, истекая кровью из-под ногтей, царапался в дверь в последнем порыве, никто этого не заметил. Бертрам, верно, Бертрам звали его пса, в которого он тщетно вцеплялся, ища утешения. Бертрам, такой же мертвый, как и тот, другой человек, с родинкой, с поддельными паспортами и с посиневшим, торчащим из дырявого носка пальцем. И был там еще кто-то, несчастный господин…

– Пайзель, – еле простонал Хайнлайн. – Он так легко одет, бедняга…

Его глазные яблоки вздрагивали под веками в стремительном ритме, словно подчиняясь воле другого сновидца, тогда как он в полудреме созерцал, как господин Пайзель, в рубашке с короткими рукавами и окровавленными кулаками, изо всех сил лупит по двери. Он еще был жив – живьем он был заточен Хайнлайном в этот ледяной ад, как и тот, другой, чей мертвый пес теперь хранил молчание, а сам он, сипло вскрикивая, вторил отчаянным воплям Пайзеля и наваливался изнутри на дверь, будто надеясь разбить ее в предсмертном отчаянии. На его лице цвета потускневшего воска треснула тонкая ледяная корка, прорезавшись сетью тончайших трещинок, и начала осыпаться, как пепел. Хайнлайн слышал хруст промерзшей униформы, видел, как тот, обдав воздух облачком изморози, отступил на шаг, примеряясь для последнего, решающего удара. Ржавые петли жалобно скрипнули, створка двери дрогнула, словно в предсмертной дрожи; Пайзель, сипло торжествуя, пискнул, в то время как человек в форме, размахнувшись, ринулся вперед и…

Вдруг Хайнлайн, пробудившись от кошмара, рывком выпрямился на кровати.

Послышался стук, похожий на бешеный стрекот швейной машинки на полных оборотах. Он стиснул челюсти – и звук мгновенно стих. То были его собственные зубы. Все еще мучительно дрожа, Хайнлайн обхватил себя руками за плечи, а взгляд его метался по комнате, словно ища спасения в пустоте.

Штора у окна вздувалась; снаружи висела безмолвная серебристая пелена дождя. Уже угадывалась утренняя заря; врывавшийся внутрь прохладный сквозняк высушивал маслянистый слой пота на коже Хайнлайна. Он насторожился и вытянул шею, но, кроме монотонного храпа отца, доносившегося из ванной, и собственного хриплого дыхания, не было слышно ничего…

Нет, все-таки было. Откуда-то снизу, из прихожей, донесся новый глухой стук – именно он и разбудил его. Зябко поежившись, Хайнлайн поднял голые плечи, выскользнул из комнаты, сгорбленный, открыл дверь квартиры ровно настолько,