Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале - Штефан Людвиг

ракушек святого Иакова. Результат превзошел все ожидания: волнообразная текстура румяной корочки удалась на диво, а серебристый отблеск морской соли добавил желанный акцент к столь изысканному финалу.

– Форма соответствует содержанию, – пробормотал он рассеянно, скользя взглядом по противню. – Вкус моря и образ, с которым он ассоциируется. – Помедлил немного, ожидая от Кеферберга хотя бы комплимента или, на худой конец, замечания. – Долго думал, – продолжил он, так и не дождавшись ни того, ни другого, – не заменить ли мне эти ракушки на…

– Норберт.

Интонация Кеферберга заставила его насторожиться.

– Да?

– Я… – Кеферберг, стоя в дверном проеме, смущенно держал руки за спиной. – Я хотел еще раз поблагодарить тебя. За это… за твои деньги.

– Тебе нужно еще?

– Боже упаси, нет!

– Значит, ты погасил свои дол… свои долги?

– Да.

– Прекрасно, – кивнул Хайнлайн и снова склонился над своими паштетами.

– Есть еще кое-какое дело… – Кеферберг откашлялся. – Я не хотел обсуждать это по телефону.

– Речь о следующей поставке?

– Нет. То есть да.

– Иоганн, – вздохнул Хайнлайн, – не мог бы ты выражаться яснее? Я и так опаздываю, а если хочу открыть магазин вовремя, то…

– Извини. – Кеферберг положил на край противня пухлый конверт. – Это остаток. Ты дал мне слишком много.

– Но…

– Я знаю, ты говорил, что я могу оставить его себе.

– Верно. Мне они не нужны.

– И мне они тоже не нужны, – крайне серьезно произнес Кеферберг.

– Как хочешь, Иоганн, – с раздражением ответил Хайнлайн. И раздражение это было таким же нешуточным: ведь последние несколько часов он провел в непривычной для себя легкости и безмятежности, и его не только отвлекли от сосредоточенной работы, но и вернули с головой в действительность.

– Я закрываю пансион, – сказал Кеферберг, слегка дернув подбородком в сторону конверта. – Этим, – продолжил он, – я всего лишь немного оттянул бы неизбежное.

– Но я бы мог тебе…

– Я не хочу этого слышать! – Кеферберг вскинул руки в жесте отторжения. – Я не хочу знать, мог ли ты дать мне еще больше и уж тем более – откуда эти деньги. Я больше не хочу иметь с этим ничего общего, Норберт. Ты помог мне расплатиться с моими… кредиторами. Мне больше никогда не придется с ними встречаться, и за одно это я буду навеки тебе благодарен. Ты был моим другом, сколько себя помню. А это… это, – его лицо дернулось, – могло бы поставить нашу дружбу под угрозу. Оно того не стоит.

– Ты прав. – Хайнлайн обнял Кеферберга, напомнив себе о запахе его тщательно уложенных блестящих волос, пропитанных помадой, и старомодного одеколона. – Я счастлив иметь такого друга. Может, ты хочешь…

– Нет, сегодня обойдусь без эспрессо, у меня к тому же мало времени. – Кеферберг указал на витрину в сторону своей гостиницы. – Не представляешь, как захлестывает бумажной волокитой при закрытии дела. – Он уже потянулся к двери, но тут вспомнил еще кое-что. – С каких это пор он снова здесь?

– Кто?

– Господин Морлок.

Сердце Хайнлайна на мгновение застыло.

– Почему ты думаешь, что…

– Он ведь, судя по всему, забрал свою машину.

– Ах вот как… – Хайнлайн взял тряпку и начал протирать плиту, и без того начисто вымытую. – И что, он оплатил-таки весь счет?

– Нет. Хотя ты дал ему мои банковские реквизиты.

Хайнлайн подумывал о том, чтобы снова найти чем его успокоить, – например, сославшись на ошибку в номере счета; при таких плохих телефонных соединениях с Дубаем это было бы вполне правдоподобно. Но он уже слишком часто лгал своему другу – да и, кроме того, у Иоганна Кеферберга и так хватало забот, чтобы еще возиться с жалобщиками.

– Он больше не выходил со мной на связь, – сказал Хайнлайн честно.

– Вот как… – Кеферберг вздохнул. – Как все-таки можно ошибиться в людях! Я всегда считал его порядочным деловым человеком.

– Я тоже, – пробормотал Хайнлайн и удвоил усердие, протирая плиту.

– Норберт?

– Да?

– Будь осторожен, – сказал Кеферберг, внимательно вглядываясь в Хайнлайна. – Как я уже говорил, мне не нужны объяснения. Но в одном я уверен: эти деньги грязные не только снаружи. – Он скользнул по конверту взглядом, в котором отвращение смешалось со страхом. – Они вообще грязные.

Когда Кеферберг ушел, Хайнлайн снова с головой погрузился в работу.

Пока солнце медленно поднималось, он загружал в духовку все новые и новые противни, параллельно прибираясь, и через полтора часа у него было не только несколько десятков идеально вылепленных паштетов, но и образцовый порядок на кухне. Все вернулось на свои места – кроме конверта, который он все еще держал в руках, не решаясь определить ему место, перекладывая его из одного угла в другой.

На детской радионяне замигали зеленые огоньки. Его отец ругался во сне, костерил единственного сына, ради которого он якобы пожертвовал всей своей жизнью и который теперь столь бессердечно бросил его на произвол судьбы. Он молился своему Создателю освободить его от страданий, а заодно проклинал своего неблагодарного отпрыска, желая ему гореть в аду вместе с матерью, этой продажной шлюхой, во веки вечные.

Тирада оборвалась рыданием, вслед за этим перешла в храп – и наконец стихла.

Хайнлайн вертел конверт в пальцах. Его раздражение на Иоганна Кеферберга давно улетучилось, уступив место чувству одиночества и тоски. Могло ли быть так, размышлял Хайнлайн, что он помогал Кефербергу исключительно из эгоизма? Бесплатные поставки, деньги, тот оптимизм, который он распространял вокруг себя, – неужели все это исходило лишь ради собственной выгоды и самолюбия? В конце концов, как сказал Кеферберг, каждый человек должен однажды взглянуть правде в лицо, и это было верно: Хайнлайн отворачивался от правды. Годы напролет они поддерживали друг друга, ободряли, прошли через огонь, воду и медные трубы – и вот под конец Хайнлайн остался один…

И все же, заключил он, его поступки были продиктованы не корыстью, а готовностью прийти на помощь. Это было в его духе. Так же, как он без всяких просьб помогал госпоже Лакберг таскать коробки, так же и протянул руку помощи своему единственному другу.

Конверт шуршал в его пальцах. И в этом отношении Кеферберг оказался прав: его отвращение к этим деньгам было более чем обоснованным. Хайнлайн разделял это чувство – конверт следовало вернуть в алюминиевый ящик, но для этого нужно было спуститься в подвал, а там…

И снова у него по предплечьям пробежали мурашки.

В раскаленной кухне иной причины для столь странного решения найти было невозможно, и тогда Хайнлайн, отвлекшись, огляделся в поисках иного выхода. Все, от полки с чистящими средствами до узкой щели под шкафчиком Марвина или люка грузового лифта, годилось бы в качестве тайника. Там деньги, пусть и