Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале - Штефан Людвиг

Марвин сидел выпрямившись, точно свеча, и увеличенный за стеклами очков взгляд его был устремлен поверх стола, к стене. Любой другой на его месте, охваченный гневом, непременно возразил бы или хотя бы с негодованием покинул комнату, но ему это было недоступно: оставалось лишь спасение во внутреннем бегстве – в той единственной вселенной, где он с почти монашеской тщательностью считал цветы на выцветших обоях с их замысловатым узором.

– Неудивительно, что ты так и не сумел построить семью, – ухмыльнулся старик. – Потому что ты… – он понизил голос до шепота, – педераст.

– Замолчи, – Хайнлайн вцепился пальцами в салфетку. – Пожалуйста.

– Сорок три, – пробормотал Марвин, не отрывая взгляда от стены.

– Ты подобрал его на улице, – осклабился отец Хайнлайна. – Платишь ему моими деньгами…

– Хватит!

– …чтобы он тебе член сосал…

– Довольно! – Хайнлайн с силой стукнул кулаком по столу. Фарфор загремел на накрахмаленной скатерти, упала и покатилась резная перечница. Отец вздрогнул от неожиданности, и даже Марвин очнулся от своей апатичной задумчивости. – Ты не имеешь права так о нем говорить! – Голос Хайнлайна дрожал от возмущения. – Ты хоть понимаешь, чем мы обязаны Марвину? Без него магазин давно закрылся бы! И не только это. Он постоянно заботится о тебе! Он кормит тебя, укрывает одеялом и меняет тебе подгузники, когда ты в очередной раз…

Хайнлайн, уже почти сорвавшийся в непозволительный тон, прикусил губу. Даже в момент приступов гнева существуют границы.

– Ты должен быть ему благодарен! Благодарен, понимаешь?

Он никогда прежде не осмеливался перечить отцу, безропотно сносил его холодную строгость, а порой и неприкрытое презрение и унижения. Но теперь он восстал против него впервые в жизни, хоть и понимал, что с равным успехом мог бы говорить со стоящей на комоде бронзовой статуэткой конного рыцаря. Он сделал это ради Марвина, чтобы тот знал, что его ценят, что он имеет право на уважительное обращение.

– Он заслуживает твоего признания и благодарности! А ты оскорбляешь его, ты… ты злобный старик!

– Нет, – пробормотал отец и затряс головой, – нет, нет, нет. Я не злобный, я… – Он забормотал бессвязно. – Ты… – вдруг вспомнил он, – ты злой!

– Ах! И почему же?

– Потому что…

Отец Хайнлайна растерянно огляделся, словно пытаясь отыскать ответ среди золотых рам, почерневших от времени масляных портретов, тяжелых бархатных портьер и массивной дубовой мебели. Его беспомощность наполнила Хайнлайна мрачным удовлетворением, за которое он одновременно испытывал стыд, хотя в то же мгновение и упивался ею.

– Ты говоришь, я злой, – повторил Хайнлайн. – Я хочу знать почему.

Артритные пальцы бессмысленно скользили по скатерти.

– Потому что…

– Да?

Хайнлайн всматривался в лицо отца. Начинка от паштета на его подбородке подсыхала клейкой корочкой, вызывая неприятное воспоминание о ванной, измазанной экскрементами.

– Потому что ты мне ни в чем не помогаешь, – сказал старик.

– В чем же я тебе не помогаю?

Могло показаться бессердечным загонять беспомощного старика в угол, но тот уже через несколько мгновений не вспомнил бы об этом. В отличие от Марвина, который почти не притронулся к своей еде и ворошил вилкой в тарелке. Хайнлайн все же надеялся на то, что тот поймет, что его защищают и стоят за него горой.

– Вот что я тебе скажу, – произнес он, откинувшись на скрипучей спинке стула и скрестив руки на груди своей белоснежной рубашки. – Ты ведь хочешь умереть, не так ли?

Старик медленно поднял голову. Его лицо мерцало в парении за дрожащими свечами, точно бледный призрак в старинном фильме ужасов.

– Да, – кивнул он. – Именно так и есть.

– Я не стану тебе в этом помогать.

– Но… это все, чего я прошу. Я…

Глаза старика вновь померкли. Он взглянул на Марвина, словно впервые заметив его, и, понизив голос до заговорщицкого шепота, указал через стол на своего сына.

– Я застал его за рукоблудием, – прошептал он, и в уголках его рта мелькнула мерзкая улыбка. – Вон там, за грузовым лифтом. Он думал, что я ничего не заметил, – он захихикал, – но я все видел, все до мельчайших подробностей.

Он болен, смертельно болен. Эти внезапные перемены в поведении были следствием болезни, но сейчас, мелькнуло у Хайнлайна в голове, все происходило наоборот. Это была не перемена характера, а само откровение. Эта язвительная гримаса являла собой истинное лицо его родителя.

Каждый человек, размышлял Хайнлайн, промакивая губы салфеткой, имеет право на добровольный уход из жизни. Он уже возложил на свою совесть гибель троих человек (и одной несчастной собаки); что же мешало ему теперь протянуть руку помощи и собственному отцу, запутавшемуся в старческих бреднях? «Потому что я слишком мягок…»

Старик уже снова плыл в своем туманном мире, бормотал себе под нос и рассматривал шерстяную нитку, которую выдернул из рукава своей вязаной кофты.

– Я не могу тебе помочь, – мягко сказал Хайнлайн. – Жаль, потому что иногда мне кажется, что ты этого на самом деле заслуживаешь.

Отец бросил на него непонимающий взгляд и снова уставился на нитку.

– Ну что, дружок? – обратился Хайнлайн к Марвину. – Еще немного яблочного сока?

Глава 40

Он стоял в дверях подвала и прислушивался к его гробовой тишине.

Было половина пятого утра, но Хайнлайн был приучен вставать с зарей, и это его ничуть не тяготило. Он чувствовал себя бодрым, потому что впервые за долгое время хорошо выспался, глубоко и – что особенно важно – без сновидений. Собственно, он мог бы спуститься вниз и проверить, всё ли в порядке, но зачем?

Дореволюционные агрегаты гудели исправно, охлаждение работало. Планшет Адама Морлока он достанет из чемодана позже – и подключит к сети. Хайнлайн слишком долго пренебрегал своими обязанностями и не должен был больше отвлекаться на всякие фантазии: он был в ответе перед своими покупателями и намеревался использовать каждую секунду своего драгоценного времени, чтобы приготовить изысканнейший паштет из морского языка с начинкой из омара и лосося.

Хайнлайн запер дверь подвала и, уже двигаясь к кухне, снова обернулся, дабы убедиться, что ключ провернулся дважды. Мурашки на его предплечьях объяснялись, разумеется, вовсе не страхом перед призраками, которые будто бы подстерегали его внизу; это была всего лишь закономерная реакция на сырой сквозняк, дохнувший на него из ледяной глубины.

Глава 41

– Я сейчас к тебе подойду, Иоганн. – Хайнлайн коротко кивнул Кефербергу в знак приветствия и снова склонился над противнем на рабочем столе.

Он только что извлек из духовки паштеты – крошечные произведения искусства, которые сначала изготовил строго по рецептурной книге, а потом придал им форму морских гребешков в виде