Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале - Штефан Людвиг

наверх, пока его отец в резком тоне заявлял, что он уже достаточно долго висит на линии и требует немедленной связи с товарищем заведующим, и притом без промедлений, ибо он здесь устраивает не какую-нибудь обычную вечеринку для партноменклатуры, а прием польского посольства. И что больше такого низкопробного товара фирме Хайнлайна никто не подсунет! С младшеньким-то, быть может, и позволительно обращаться подобным образом, но не с самим стариком, который не позволит себя так легко провести, не то что этот размякший маменькин сыночек, этот зазевавшийся мечтатель[22], который все равно только и делает, что…

Хайнлайн резко выключил радионяню. Утром он достал из морозилки ингредиенты для простого паштета из говяжьей вырезки, а тесто приготовил на скорую руку и даже не стал особенно утруждаться с эстетством. Треть паштета еще оставалась, и он решил пригласить Марвина на ужин. Но прежде предстояло выполнить еще кое-какие дела.

Пуговицу от униформы Хайнлайн хранил в кармане своих брюк. Каждый раз, когда пальцы нащупывали ее, он ощущал, что его рассудок вот-вот пошатнется. Эта пуговица являла собой неоспоримое доказательство того, что на лестничной клетке он был не просто наяву, но совершенно трезв и в здравом уме – а значит, либо сошел с ума, либо стремительно был на пути к этому.

Существовала еще одна версия. Не могло ли быть так, рассуждал Хайнлайн, что сон длился дольше, куда дольше, чем он думал? Может, он и поныне пребывает в его зыбком плену? Неплохая мысль, заключил Хайнлайн, выбросил пуговицу в мусорное ведро и вышел в коридор. Там, прищурившись, закрыл наконец глаза, глубоко вздохнул и, словно пробуждаясь после долгого забытья, открыл их и огляделся, будто все еще распутывая нити сна. И тогда решил, что это и впрямь было сном. Следы на потрескавшихся каменных плитах пола не высохли – их попросту никогда и не существовало. Равно как и пуговицы, оказавшейся всего лишь еще одним штрихом его беспокойной ночной грезы.

«Мертвецы снова оживают, что ли? Господи, – подумал Хайнлайн, покачав головой, и поднялся в квартиру. – Вот же вздор, чего только не привидится во сне!»

Глава 39

– У нас разве гость?

Отец Хайнлайна окинул Марвина взглядом из-под приподнятых бровей. Когда Хайнлайн придвинул к столу третий стул и попросил парня сесть, тот подчинился без возражений. И все же в нем отчетливо читалось, как неуютно он себя чувствует.

– Это Марвин, папа. Ты же его знаешь. Наш лучший сотрудник. – Хайнлайн похлопал Марвина по руке. – Даже не знаю, что бы я без него делал…

– С каких это пор мы сидим за одним столом с прислугой? – Старик выпрямился. – Мы, Хайнлайны, своих людей уважаем и справедливо к ним относимся – во всяком случае, пока они добросовестно исполняют свои обязанности. Но это вовсе не значит…

– А теперь, – перебил Хайнлайн нарочито весело, – пора есть! – Он деловито склонился над подносом и начал раскладывать маленькие паштетики по тарелкам. – Кто-нибудь хочет салат «Айсберг»?

Марвин, пожав плечами, кивнул. Хайнлайн подал ему стеклянную миску и вопросительно посмотрел на отца. Тот рассеянно уставился на дрожащие огоньки свечей в серебряном подсвечнике посреди стола.

– Отборная говяжья вырезка! – просиял Хайнлайн, с хрустом вонзая вилку в золотистую корочку. – В обрамлении трюфельного соуса на основе портвейна, тушеного лука-порея и иберийского хамона. – Он поднес вилку ко рту и, зажмурившись от наслаждения, будто вбирал в себя ароматы зимних трюфелей, цитронеллы и шампиньонов, томленных в красном вине. – Приятного аппетита, – воодушевленно кивнул он Марвину. – Еды хватит на всех.

Юноша нерешительно потянулся к приборам, тогда как старик все еще был поглощен созерцанием свечей.

– Ты что, не голоден? – спросил его Хайнлайн, жуя, и указал ножом на хлебную корзинку. – Может, тебе намазать багет?

Отец не ответил.

– Папа?

Старик моргнул. Его взгляд медленно оторвался от свечей, скользнул по столу, задержался на Марвине.

– У нас гость?

– Это Марвин, – мягко произнес Хайнлайн. – Разве ты его не помнишь? Он…

– Я голоден. – Старик развернул салфетку, расправил ее на коленях и склонился над своей тарелкой.

– Это же твое собственное блюдо, смотри, – сказал Хайнлайн. – Бульон уварен на мадере и приправлен розмарином…

– Почему у меня нет… – Отец Хайнлайна огляделся, нахмурившись, и уставился на нож, которым Марвин как раз намазывал масло на багет. – Нет…

– Ты имеешь в виду нож?

– Да. Нож.

– Он тебе не нужен, – сказал Хайнлайн, который в последнее время убирал подальше от отца все, чем тот мог бы себя поранить.

– Нужен, – настаивал старик. – Это важно. Я… я пить хочу.

Хайнлайн потянулся через стол, чтобы подать отцу хрустальный бокал с вишневым соком, но прежде чем он успел это сделать, тот опрокинул фарфоровую пиалу с бальзамическим уксусом и принялся ругаться на этот дешевый югославский отстой, который его никчемный сын опять ухитрился всучить ему.

– Сколько раз я должен повторять, что этой бурде не место в нашем магазине? – взревел он на Хайнлайна, который уже открыл было рот для возражения. – Я сыт по горло твоими отговорками! Итак, будем есть!

И впился зубами в свой паштет. По комнате растеклось неприятное молчание, нарушаемое лишь лязгом приборов и чавканьем старика.

– Позвольте осведомиться, – внезапно обратился он к Марвину, – чем вы, молодой человек, занимаетесь в жизни?

Парень залился краской до самых корней волос.

– Он работает в магазине, – поспешил вмешаться Хайнлайн. – Я же говорил, он…

– Интересно, очень интересно, – кивнул старик, продолжая жевать, и вдруг нахмурился. – И с каких это пор мы сидим за одним столом с прислугой?

– Марвин присматривал за тобой, – терпеливо повторил Хайнлайн. – Он весь вечер провел рядом с тобой и…

– Чепуха! – Старик запихнул в рот остаток паштета, начинка вытекла у него изо рта и размазалась по подбородку. – Это еще не дает ему права сидеть с нами за…

Он замолчал и беспомощно сжал кулаки, подыскивая слово, которое вылетело у него из головы. После чего объявил трапезу оконченной и велел Марвину убрать со стола.

– Он не будет, – возразил Хайнлайн и, когда Марвин вскочил, потянул его за руку обратно на стул.

– Ему за это платят! – взвизгнул старик. – Он – прислуга…

– Сегодня он мой гость, папа. Наш гость.

– Ах, так? Может быть, он твой гость, но я-то его не знаю, я его не приглашал… – Его сморщенное лицо исказила ядовитая гримаса. – Ах вот как! Он тебе что, член сосет?

Отец Хайнлайна всегда был человеком строгим, не терпевшим возражений. Болезнь изменила его нрав, но та вульгарная злоба открывала неведомое доселе измерение, усилившее и многократно усугубившее эти черты.

– Ну же, признайся, наконец, – прошипел он. – Я