Что скрывает прилив - Сара Крауч

И разинул рот. С гигантского полотна ему улыбался Читто. Портрет был совершенным: лицо крупным планом, каждая морщинка на месте, грубоватую кожу воссоздают текстура краски и пятна света. Коса небрежно перекинута через плечо, а глаза… Это были не плоские, бездушные глаза портрета – нет, в них плясала, искрилась, билась жизнь, таился источник неиссякаемой радости. Читто выглядел едва ли не более живым, чем при жизни. Фон был выдержан в излюбленном стиле Накиты: взрыв ярких красок, придававший изображению особенную глубину; Читто будто бы выходил из самого ослепительного заката своей земной жизни.

Элайджа ожидал чего угодно – но точно не этого. Он полагал, что Накита изобразит его самого – или же напишет автопортрет, который он сможет повесить у себя в хижине, – но ни за что бы не догадался, что она нарисует Читто.

– Как? – ахнул он. – Прямо как настоящий! Ты же говорила, вы виделись всего пару раз.

Накита просунула руку за портрет и извлекла снимок, прикрепленный к мольберту скотчем. Это была фотография из кабинета Читто – крупным планом, в руках мертвая рыбина; скорее всего, снимал отец Элайджи. Должно быть, она стащила, когда приходила к нему домой.

Элайджа взял снимок.

– Ты заделалась воришкой?

Накита улыбнулась.

– Цель оправдывает средства.

Он перевел взгляд на портрет.

– Я уже придумал для него подходящее место.

– Рада слышать. Вот только… – Накита встала между ним и портретом, – ты не получишь его бесплатно. Взамен придется кое-что для меня сделать.

Элайджа с наигранной серьезностью задрал подбородок, словно приготовившись торговаться.

– Назовите вашу цену, мисс.

Она сделала шаг вперед и легонько коснулась его предплечий.

– Тебе придется написать роман. Я хочу, чтобы ты снова начал писать.

Озорной огонек, плясавший в глазах Элайджи, потух.

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

Элайджа отвел глаза и покачал головой, глядя себе под ноги.

– Не уверен, что мне хватит сил еще на один, Накита.

– Хватит.

Элайджа уставился на нее в упор, гадая, не шутка ли это, но лицо ее выражало непоколебимую уверенность. Накита верила в него с такой силой, что он почувствовал, как где-то внутри, в темном кабинете его разума, мягко разгорается почти угасший огонек надежды.

– Не пиши с оглядкой на читателей, – серьезно сказала она. – Не пиши для других. Пиши о том, о чем хочешь. Излей на бумагу душу и посмотри, что получится. Пиши потому, что любишь писать, а не потому, что хочешь снискать славы и богатства. Не обязательно кому-то показывать, если ты не хочешь. Ну, кроме меня, конечно. – Она кивнула на портрет Читто. – Тебе придется его заслужить.

– Будешь удерживать его в заложниках, пока я не закончу? – шутливо спросил Элайджа.

Накита покачала головой.

– Бери, если хочешь. Просто дай мне слово, что ты напишешь книгу. Пообещай.

Элайджа разглядывал картину. Накита трудилась над ней долгие недели. Она знала, насколько дорог ему был Читто, и эта кропотливая работа родилась из любви к нему. Он перед ней в долгу. Но хватит ли ему сил написать еще одну книгу? Дело не в отсутствии желания: ему казалось, что работа над «Приливом» вычерпала его творческий колодец до дна, и он не знал, плещется ли на дне что-нибудь, кроме мутной жижи. Успел ли колодец наполниться за три с половиной года размеренной жизни вдали от Сан-Франциско? Элайджа не знал. Он ни разу в него не заглядывал. Быть может, пришло время посмотреть страху в глаза и опустить ведро – а вдруг удастся зачерпнуть?

– Что скажешь? – спросила она.

– Я попробую, – сказал Элайджа, нежно беря ее за руки.

Накита кивнула и сняла портрет с мольберта.

– Для меня это считается.

Она донесла портрет до «камаро», и вдвоем они ухитрились втиснуть его на заднее сиденье.

– Погоди, у меня есть еще кое-что! – крикнула она, побежав обратно в дом, и вскоре вышла, неся в руках нечто похожее на компактный белый телевизор. Ее отец шел следом с клавиатурой и большой белой коробкой.

Элайджа открыл багажник и вышел из машины.

– Это то, о чем я думаю?

– Новенький, буквально вчера сошел с конвейера в Сиэтле, – сказала она. – Уж поверь мне, на нем ты напишешь гораздо больше, чем на отцовской печатной машинке.

– Только если ты поедешь со мной и покажешь, как его включать.

– Разумеется.

Накита забралась на пассажирское сиденье, и Элайджа помахал преподобному Миллсу на прощание.

На обратном пути он то и дело оглядывался на портрет Читто.

– Ты потрясающая художница, знаешь об этом?

– Так было не всегда, – ответила она. – На то, чтобы отточить любой навык, уходит время: чем больше рисуешь, тем лучше получается.

Элайджа покачал головой.

– Я могу вечность просидеть за мольбертом и никогда не напишу ничего подобного.

– Что ж, а я никогда не напишу ничего похожего на «Прилив», – парировала Накита. – Главное, что ты уникален, Элайджа. А значит, никому на свете не под силу написать книгу, которая получится у тебя. Не забывай об этом.

Элайджа ощутил прилив надежды и гордости. Резервация осталась позади, и остаток пути они проехали в приятном молчании.

Элайджа затаскивал компьютер в дом по частям, а Накита тем временем вбила над дровяной печкой гвоздь и повесила портрет Читто. Через несколько минут компьютер стоял на кухонном столе, готовый к работе; Элайджа уселся на стул, и на мониторе вспыхнула белая страница с мигающей вертикальной черточкой в левом углу, которую вот-вот должны были подвинуть слова.

– Я тебя оставлю, – сказала Накита. – Попросила папу, чтобы он заехал за мной через десять минут.

– Постой. – Он встал и снова взял ее за руки. – Спасибо тебе.

Как всегда в такие минуты, когда они стояли близко друг к другу, Элайджа испытал желание ее поцеловать, но сдержался. Официально они встречались почти три месяца, однако между ними висели годы ее брака с Кайленом, и он относился к этому с пониманием. Тогда, на новогодней вечеринке, Элайджа наклонился к ней, чтобы поцеловать, но в ее глазах читалось «не сейчас», и он тут же отстранился. Ничего страшного. Ей требовалось время, и он был готов подождать. Он будет ждать, пока Накита не попросит поцеловать ее или сама не сделает первый шаг. Но сейчас, оказавшись с ней лицом к лицу, он впервые заметил во взгляде, скользнувшем по его губам, нечто новое, похожее на голод. Накита, однако, не подалась вперед, а попятилась.

– До встречи, – улыбнулась она, отпустив его руки.

– Я позвоню вечером, – пообещал он.

Оставшись один, Элайджа сел за стол и с опаской оглядел агрегат, смотревшийся на