Что скрывает прилив - Сара Крауч

его простенькой кухне совершенно не к месту. Он, признаться, тосковал по отцовской оранжевой машинке, хотя «Е» на ней слегка западала, а лента то и дело застревала. Однако машинка ржавела на одной из свалок в Сан-Франциско, а на компьютере можно было начать писать прямо сейчас. Машинку он привез с собой в Сан-Франциско и написал на ней «Прилив». В тот день, когда ему позвонила Джини и зачитала тот отвратительный отзыв, он в ярости распахнул окно спальни на третьем этаже и швырнул ее на тротуар.

Примериваясь к клавиатуре, Элайджа постучал по ней пальцами, набрал несколько случайных букв. Механическое клацанье отличалось от легкой дроби печатной машинки, похожей на шуршание крошечных лапок, но он быстро приноровился. Работая над «Приливом», Элайджа однажды понял, что печатает, не глядя на клавиши. Он – сам того не сознавая – научился печатать вслепую; и сейчас, сидя за кухонным столом, уставился в окно и принялся писать про то, что видел. Вышла забавная история о трех воронах, которые не поделили прошлогодний кукурузный початок. Дописав страницу, Элайджа вдруг понял, что, печатая на компьютере, может просто стереть написанное и начать заново. Возможность начать с нуля, не расходуя бумагу, и править текст на ходу в корне меняла дело. Но каким же образом ему наскрести на целый роман? Какую историю рассказать?

Элайджа встал из-за стола и вышел на заднее крыльцо. Лес благоухал ранней весной, цветы плодовых деревьев звонкими нотами разливались в мелодии ветерка, кружившего вокруг хижины. Элайджа закрыл глаза и вдохнул песнь наступающего апреля. В горшочках на подоконниках прорастали крошечные ростки; скоро у него снова будет огород, и на столе появятся свежесобранные овощи.

Все вокруг было циклично – как и в самой жизни. Периоды изобилия сменялись периодами нужды, периоды света – периодами тьмы, периоды горя – периодами надежды. За последние годы Элайджа понял, что какой бы беспросветной ни казалась подчас жизнь, в какой-то момент все наладится; а счастье непременно сменится горестями. Так заведено. Что толку грустить понапрасну, если и из отчаяния можно извлечь пользу? Как зимой необходимо рыхлить землю и обрезать засохшие ветви, так и в безнадежности можно вернуться к заледеневшей оболочке души, чтобы тоска, словно лезвие мотыги, расколола и размягчила упрямую почву.

Элайджа распахнул глаза. Точно. Вот о чем он расскажет. Он напишет любовное послание земле, к которой вернулся, земле, где провел юность и где переродился. Не триллер, не остросюжетный детектив. Его книга не разойдется миллионным тиражом, по ней не снимут приключенческий блокбастер. Все это неважно. Как сказала Накита, если он не захочет, то может никому не показывать. А хотел он – давая полную свободу воображению – рассказать историю о том, как последние годы избавили его от всего наносного, вернули к корням и позволили расцвести пышнее, чем он мог себе представить. Это будет автобиография. Ода красоте этого уголка – уголка, в котором он вырос, из которого мечтал вырваться, ошибочно полагая, что самое дорогое обретет за его пределами. Ода Накитиной мудрости, которая много лет назад указала Элайдже на сухое бревно на берегу озера, пообещав, что оно расскажет ему гораздо больше историй, чем большие города.

Элайджа вернулся в кухню и распахнул все окна, впуская свежий весенний воздух. Повернул компьютер так, чтобы видеть портрет Читто, и сел писать.

Одна страница текста, другая, третья – вот так хаотично начала складываться первая глава о потерянном человеке, который, сгорая от стыда и досады, возвращается туда, откуда когда-то бежал. О человеке, который наконец-то вернулся домой.

20

2 июня 1992 года

Элайджа проснулся с первыми лучами солнца и вместо того, чтобы убаюкать возбужденные мысли, откинул одеяло и поспешил на кухню. Каждое утро перед тем, как начать писать, он делал одну-единственную вещь – заваривал себе кофе. Остальное подождет.

В течение всех лет, что он провел в Сан-Франциско, работая над «Приливом», Элайджа привык писать во второй половине дня. По утрам занимался делами или смотрел телевизор, искренне считая, что мозгам нужно разогреться. Однако на этот раз Элайджа заметил, что легче всего ему пишется ранним утром: за ночь он успевал обдумать сюжет, персонажей и в уме отполировать текст. Отчасти Элайджа следовал режиму из необходимости: чтобы успевать работать в газете и ухаживать за курами и огородом, приходилось тратить драгоценные светлые часы на домашние хлопоты и утомительную работу в саду. Дни проходили в бытовых заботах, зато с наступлением темноты он полностью посвящал себя писательству.

Половина рукописи была готова, и теперь по утрам он писал запоем; пальцы едва успевали стучать по клавиатуре, а в голове уже возникала новая сцена, поворот, перипетия.

Из-за деревьев выглянуло солнце, и хижину залил свет. Гудини, требуя завтрака, прокричал в десятый раз, и Элайджа неохотно вылез из-за стола и приступил к утренним делам. Забросил в курятник кукурузные зерна и напомнил себе, что хорошо бы провести в нем генеральную уборку. С Гудини теперь жили двенадцать несушек, и в курятнике начинало попахивать.

Элайджа как раз заканчивал поливать грядки, когда во двор вошла Накита.

– Не слышал, как ты приехала, – сказал Элайджа, опуская шланг.

– Я прибежала.

– Теперь вижу. – Элайджа окинул ее взглядом. Погода была теплая, Накита успела вспотеть, и ее ключицы и плечи переливались на солнце. Одета она была в розовые шорты и черный топ, под которым виднелась узкая полоска живота.

– Ты свежа, как пасхальное утро, – сказал он, притянув ее к себе.

– Давай прогуляемся. – Накита взяла его за руку, увлекая в сторону леса.

Когда они оказались в прохладной тени, она спросила, как продвигается работа над книгой.

– Прекрасно. Сам не понимаю, почему столько времени тянул с тем, чтобы начать, – сказал Элайджа. – Ощущение, как будто история сидела у меня в голове все это время и рвалась наружу, но не заставь ты меня, я бы вряд ли ее написал. Самым трудным оказалось начать.

– Что ж, не стоит благодарности, – рассмеялась Накита. – Поверь, я знаю, каково это. Бывает, я часами гляжу на холст, не зная, что изобразить, но стоит провести по нему кистью, и оторваться невозможно.

Не сговариваясь, они дошли до развилки, повернули направо и побрели сквозь крапиву. В начале марта Элайджа прошел по тропе с мачете, срубив жгучие заросли, но те росли с неистовой скоростью и снова были высотой по пояс.

– Столько писателей боятся чистого листа, – продолжал Элайджа, переступая высокие растения. – Боятся, что если первое предложение будет недостаточно цепляющим, то они не найдут правильную интонацию. Один из самых дельных советов, что я