Осколок рая - Крейг Дэвидсон

9

Они вышли на крошечную полянку, расчищенную от деревьев, и присели на корточки. Стало слишком темно, чтобы идти дальше.

Палатки были сделаны из плотной брезентовой ткани. Стойки, сложенные в двадцатисантиметровые секции, требовалось соединить между собой. Они включили фонарики и приступили к работе. Женщинам понадобилось двадцать минут, чтобы поставить свою палатку. Мужчины ворчали и жаловались.

– Я буду спать на улице! – крикнул Эб, швыряя стойку в деревья. – К черту все! Я буду спать на улице, как собака!

Эллен помогла им поставить палатку. Она работала быстро, но ловко, отогнав мужчин в сторону, чтобы работать без помех.

– Миллион раз спасибо! – Эбенезер поклонился. – Боюсь, я не умею работать руками, моя дорогая.

– Не стоит благодарности! – Эллен сделала реверанс.

Они вели себя преувеличенно комично, чтобы забыть ту жуть, кружащуюся на верхушке дерева.

Путники набрали дров и вскоре развели костер. Лес окружал их, запирая в этом дрожащем круге света. Минерва достала из рюкзака салями «Хибрю Нэшнл», нарезала его перочинным ножом и съела пару толстых кусков. Эбенезер пил свой теплый «Ю-Ху» и смотрел на банку фасоли, которую принес с собой.

– Консервный нож, – печально вздохнул он. – Башка ты дырявая, Эбенезер.

– Дай сюда. – Мика проткнул крышку своим кинжалом и открыл банку.

– Я не создан для такой суровой жизни, – пробормотал Эб.

В огне потрескивали сучья.

– А это вообще законно? – Минерва достала фляжку и сделала пару глотков, потом передала ее Эллен. – Изолированное общество здесь, в глуши? Без законов, без ответственности перед кем-либо…

– Они все-таки взрослые люди! – Эллен тоже отхлебнула из фляжки и вернула ее. – Это их право. Никто их не заставляет.

– Если только им не промыли мозги, – заметила Минерва.

– Да, такое часто случается, – согласилась Эллен. – По всей стране есть маленькие анклавы наподобие этого. В Юте, Монтане, Калифорнии. Я ходила в библиотеку, чтобы почитать об этом. Дело не в том, что власти не знают, где они находятся, а в том, что им на это наплевать.

– Но там же есть и дети.

Эллен кивнула. Она много думала на эту тему. Именно по этой причине – помимо беспокойства за безопасность своего племянника – она почувствовала необходимость обратиться к Мике. Нейт не имел выбора, кроме как пойти с отцом. Если Реджи хотел посвятить себя Богу в каком-нибудь отдаленном лагере – ладно, это его право. Но Нейт был вынужден идти по этому пути. На него давили, его заставляли, насколько она знала, принять эту новую жизнь. Ей это не нравилось. Если бы он сам выбрал этот путь, будучи взрослым, – это одно. Но лишать его важного выбора только потому, что он еще слишком молод, чтобы принимать собственные решения, казалось несправедливым.

– А что насчет этого их идиотского предводителя? – спросил Эб.

– Я ничего о нем не знаю, – вздохнула Эллен.

– Мы знаем, что он беспокоится о своей прическе, – заметила Минерва.

– Мы с Шерри росли в нерелигиозной семье, – продолжила Эллен. – Поэтому идея следовать за каким-то одним человеком и посвятить ему всю свою жизнь просто не укладывается у меня в голове. А что, если он ошибается? А что, если он сумасшедший?

– Тебе не хватает веры, дитя мое.

Эб сказал это с улыбкой. Он считал Эллен Беллхейвен глупой, но добросердечной, а такие девушки – самые лучшие.

Он с удовольствием возьмет ее деньги. Она проведает своего племянника. На обратном пути он заглянет к Руби в публичный дом в Альбукерке. О, какие чудеса Руби могла сотворить своими бедрами…

– Ты не сможешь его забрать. – Мика серьезно посмотрел на Эллен через огонь. – Не надейся зря.

Эллен уставилась на него.

– Я хочу только увидеть его. Он даже не знает, кто я. Он не вспомнит меня. Я… – Она небрежно указала на свое лицо. – Я выгляжу иначе, чем тогда. А в последнюю нашу встречу Нейт был еще младенцем. Да меня и Реджи не сможет узнать! Я просто хочу убедиться, что с мальчиком все в порядке.

– Что в твоем понимании «в порядке»?

Эллен напрягла плечи и опустила голову.

– Знаешь, что однажды сказала мне сестра? Она сказала, что, возможно, самое лучшее в том, чтобы иметь ребенка, особенно маленького, – это то, что ты можешь любить его беззаветно. Ты можешь вложить в этого ребенка все, любить безумно, отдать ему все свое сердце, разум и душу. Относиться так к другому человеку – к мужу или к жене – не получится. Единственное существо, которое ты можешь любить так же, – это Бог, если ты верующий.

Она снова подняла взгляд. Прямо на Мику.

– Мы с тобой… Нам не понять силы такой любви, правда?

Мика моргнул.

– Пора ложиться спать.

10

Бах…

Сначала – едва слышно. Но Мика все равно проснулся.

Бах. Бах.

Он приоткрыл глаза. Он лежал в палатке. Англичанин храпел где-то слева от него.

Бах.

Что-то ударилось о палатку. Мика услышал, как оно скатилось по брезенту. Он схватил один из пистолетов и прополз мимо Эбенезера.

– Что случилось? – сонно пробормотал Эб.

Мика отодвинул клапан и вылез на залитую бледным лунным светом поляну.

Бах. Бах.

– Что за черт? – сказал Эбенезер с типичными интонациями человека, которого резко разбудили.

Бах.

Вокруг раздавался тихий стук. Что-то еще скатилось по палатке, шмякнувшись на мокрую землю.

– Шуг? – окликнула его Минерва. – Ты там в порядке?

Мика не ответил – не хотел раскрывать их местонахождение. Он пока даже не знал, какого рода нападение на них было совершено.

Бах!

А этот предмет приземлился менее чем в шаге от них, на траве перед палаткой. Птица. Мика не знал, какая именно – орнитология его никогда не интересовала, – но она была крохотной, не больше сливы. Ее крылья были плотно прижаты к телу.

Мика протянул руку и коснулся ее. Холодная. Мертвая.

Бах. Бах.

Птицы продолжали падать, будто шел самый странный ливень, который Мика когда-либо видел. Эбенезер подполз к нему – сонный, но уже сосредоточившийся на поставленной задаче.

– Возьми оружие, – прошептал Мика.

– А что случилось-то?

– Птицы.

– Птицы?

Мика указал на землю. Эбенезер пробежал пальцами по траве и поднял легкий, почти невесомый трупик; впрочем, как подумал Мика, ничего странного в этом не было: все птицы так устроены. Иначе они не смогли бы летать. Ее перья были коричневыми, за исключением ослепительно-белых кончиков. Клюв застыл открытым, будто она умерла, пытаясь что-то сказать.

В темноте отчетливо виднелись ее глаза – не черные, как у большинства птиц, а белые, как перламутр, как концентрированный дым.

Кульминацией стал резкий удар – на землю упало что-то