Дом стыда - Лин Йоварт

Я почувствовала, как закипаю. Мой гнев был горячее, чем лава Везувия. Но если слететь с катушек в кабинете врача, Тина вызовет санитаров, и они точно утащат меня в приют для умалишенных. А поняв, что мой мозг был поврежден и заново сшит из кусочков, меня уже никогда не выпустят. Поэтому я удержала клубок гнева в животе и не дала ему вырваться наружу.

Я глупо тратила время на то, чтобы злиться. На самом деле надо было бояться.

Мэрилин

1961 год

– Нора-Сара Тейлор!

Слова вырвались у Мэрилин и эхом прокатились по церкви, прежде чем она успела опомниться. В ее сторону повернулись растерянные и недовольные лица.

В проходе послышался медленный стук палки по деревянному полу. «За-мол-чи, шма-ра».

Мэрилин втянула голову в плечи и уставилась на свои резиновые сапоги – точно так же повела себя тысячу дней назад Нора-Сара Тейлор. Явное признание своей вины. Поймав себя на этой мысли, Мэрилин усилием воли подняла голову и стала смотреть прямо перед собой, плотно сжав губы и надеясь, что сестра Чэпмен не успела ее заметить.

Здесь, очевидно, произошла какая-то ошибка. Нора в больнице, под присмотром медиков, глотает мягкий теплый заварной крем и кусочки бананов, добрые врачи лечат ее руку, приближая день выписки…

Она не могла умереть.

Но то, что они сделали с Глорией Брауни… Вдруг с Норой-Сарой Тейлор обошлись еще хуже?

Разум Мэрилин окаменел. Она не могла думать, не могла пошевелиться, не могла оторвать взгляд от стоящей на крышке гроба фотографии Норы.

Слух резанул низкий, протяжный звук невидимого органа – что твоя утренняя или вечерняя сирена. Появился священник. Он, по-видимому, вышел из какой-то потайной двери рядом с органом. Медленно, хмуро подошел к амвону и, обходя блестящий гроб Норы сзади, посмотрел на него сверху вниз.

Взойдя на амвон, он громовым голосом объявил:

– Утешимся в Господе, исполним псалом номер двадцать два «Господь – пастырь мой».

Затем поднял руки, выставив ладони, под звуки вступления к гимну, исполняемому невидимой органисткой. Все, кроме сорока восьми девушек на задних рядах, встали и запели. От гимна веяло глубоким унынием; органистка брала каждую ноту осторожно, словно та обжигала ей пальцы.

Сделав знак, чтобы все снова сели, пастор произнес:

– Давайте помолимся. Господь Вседержитель, Ты своей милостью превращаешь смерть в вечный свет жизни, тяготу потери – в радость оттого, что любимое вами чадо принято в Царство Небесное. Мы просим тебя, Господи, окружить Свое дитя Твоей любовной заботой. – На первом ряду зарыдала женщина. – Мы смиренно просим Тебя, Господи, от имени Спасителя нашего, Иисуса Христа, умершего на кресте и вознесшегося на небо, где царят мир да любовь. Аминь!

Все, кроме девушек в кризисной ситуации и плачущей женщины, хором повторили «аминь».

Пастор продолжал рокотать. С его слов выходило, что они собрались, дабы «помянуть жизнь бесценного чада», утешить и укрепить друг друга, вспомнить детские годы усопшей и простить ей ее прегрешения. Посмотрев на последние ряды, он добавил: «Аки Бог прощает нам грехи наши».

Еще один гимн – «Свят, свят, свят».

Когда прихожане опустились на скамьи, священник посмотрел на плачущую женщину, кивнул ей и незаметно подал знак рукой. Та, понурившись и спотыкаясь, поднялась на амвон и встала рядом с пастором. Задержав взгляд на фотографии Норы, она прижала к губам белый носовой платок и два раза протяжно всхлипнула. С глубоким вздохом засунула платок в рукав черного платья, пригладила свои пегие волосы и положила на аналой бумажку с текстом.

– Вы не знали мою племянницу так же хорошо, как ее знала я. Ей было всего тринадцать лет, и я все тринадцать лет любила ее как своего собственного ребенка. Я бывала у моей сестры почти каждый день, чтобы увидеть мою племянницу и порадоваться тому, как быстро она растет. Других детей у них не было. Я очень любила эту девочку.

Мэрилин показалось, что женщина слишком много говорит о себе самой.

– Она росла застенчивой и тихой, не занимая много места в мире, однако с ранних лет было ясно, что ей предначертано судьбой посвятить себя музыке. Но однажды вечером… – Она всхлипнула. – Когда бедняжка возвращалась домой после урока музыки…

Мужчина, рядом с которым она сидела до этого, вдруг окрикнул ее:

– Не надо, Этель!

Женщина быстро глянула на мужчину, прикрыла глаза и продолжала:

– Три человека… – она прикусила губу и открыла глаза, – затащили ее в машину и…

– Прекрати, Этель! Прекрати, ради Христа! – крикнул мужчина.

– Мы бы не сидели здесь сегодня, если б не…

Мужчина поднялся.

– Я сказал, прекрати, Этель! Немедленно!

Но женщина не собиралась умолкать.

– А потом бросили ее умирать. На обочине дороги, в канаве!

«В канаве» эхом прокатилось по церкви, наложившись на низкий, громкий аккорд органа. Или этот звук издал разум Мэрилин?

Уж не сходит ли она с ума?

Мужчина подошел к Этель, взял ее за плечи и шепотом прошипел:

– Не глупи!

Этель высвободилась и отступила на три шага. Мужчина в поисках поддержки повернулся к священнику. Женщина повысила голос, словно обращалась к самому Богу:

– Но все обвиняли только ее – вы же знаете. Говорили, что она сама напросилась – зачем, мол, разгуливала по улицам с таким надутым и самодовольным видом, словно играла на пианино лучше всех? Чего вы, мол, ожидали? Называли ее дрянью. Да-да, дрянью, шалавой. Но она не хвастала и не заносилась, просто тихо радовалась. Даже родители… когда узнали, что у нее будет ребенок… – Этель не смогла сдержать еще один стон. – И тем не хватило духу, чтобы прийти на похороны дочери или хотя бы заплатить за то, чтобы они состоялись в их городе. – Этель резко взмахнула руками, ее глаза заблестели, как отполированные церковные скамьи. – Она заслужила, чтобы ее называли дрянью, не больше, чем любой из вас!

Муж попытался схватить женщину за вскинутую руку, но промахнулся. С амвона послышался низкий рык:

– Как ты смеешь выражаться подобным образом в Божьем доме?

Пастор отпрыгнул от аналоя, как крыса, выпущенная из мышеловки, и направился к Этель далеко не торжественным и размеренным шагом. Этель двинулась в направлении гроба.

– Это ты, ты должна была присматривать за ней! – Голос Этель раскалился от гнева. Она указала на женщину в третьем ряду. – Но нет! Ты не сумела или не захотела. Ведь шалавы не заслуживают, чтобы о них заботились? Вы к ним ко всем так относитесь? – Этель махнула рукой на задние скамьи, но Мэрилин впилась взглядом в узел волос на затылке и прямую