Дом стыда - Лин Йоварт

– Все потому, что я сама виновата, но…

– Сама? – Гейл на долю секунды закатила глаза к потолку и сложила ладони под подбородком, как в молитве. – Чертово непорочное зачатие, а?

Не успела за ней закрыться дверь, я бросилась к раковине мыть чашки, чтобы мать не догадалась, что к нам кто-то приходил. Шестеренки в моем склеенном из кусочков мозгу двигались быстрее, чем тряпка в чашке под струей воды. Как верить всему тому, что Гейл рассказала о «тычинках и пестиках»? Но она тоже была беременна, причем первой из всех не отвернула от меня нос, как от куска гнилого мяса. И была единственной, кто объяснила, что случилось, не презирая меня за то, что у меня в животе зрел ребенок.

Я была не в силах остановить отправку в Хэрроуфорд, но одну вещь сделать все же могла. Сделать не сегодня и не завтра, но в один прекрасный день. Пусть даже на это уйдет несколько лет.

Начну с семейки Уайтхолл – миссис Уайтхолл с ее словами о «глупой маленькой подружке», Люси с ее Рвотным мальчиком и мяуканьем, но главное, с «бедного» мистера Уайтхолла.

Я пока не знала, как это сделаю, однако была уверена – они у меня еще попляшут.

На кухонном столе тикали часы. Неизвестно, сколько мне отпущено времени. Или смелости. Но, если я не сделаю этого еще до того, как вернется мама, я никогда потом не решусь. А сделать это обязательно надо.

Пощупав живот под платьем, я взяла «Теледекс»[6] и открыла страницу на букву Л. Кто-то должен знать правду о том, что произошло вечером в день свадьбы Гейл. Маме я не могла этого сказать, а уж самой Гейл тем более. Я торопливо набрала номер, все больше досадуя, как медленно возвращается на место диск телефона после набора каждой цифры.

Ну, давай же, давай!

Пошел сигнал вызова. Я уставилась на дверь в готовности бросить трубку на рычаг, если дверная ручка шевельнется хотя бы на тысячную долю сантиметра.

Три бесконечных гудка. Наконец голос. Слава богу! Очевидно, Тина уже ушла домой.

– Алло?

– Доктор Ланкастер? Это Джейн Макэвой. Я вообще-то знаю, кто отец ребенка…

Мэрилин

1961 год

Вращая мешалкой в баке, Мэрилин без остановки думала о багровой руке Норы, маленьком гробике и о том, как муж тащил Этель, зажав ей рот рукой, в потайную комнату. Похоже, помалкивать заставляли не только грязных шмар.

Тянулись часы. Мэрилин поняла, что в ее памяти ничто уже не сотрет вид обожженной руки Норы и блестящего гроба – ни шипение гладильных машин, ни разъедающая ноздри вонь хлорки, ни плачущие стены из базальтового кирпича, ни мозоли, облепившие руки и ноги, словно вспышка грибкового заболевания, ни грязная вода пополам со стружками мыла и хлоркой, от которой руки становились похожими на сырое мясо, ни застревавшая в горле еда, ни все больше и быстрее растущий живот, отчего приходилось чуть ли не каждый день ослаблять крючки и завязки на лифчике, трусах и платьях, ни даже изнеможение, из-за которого каждая простыня, которую она поднимала, ворочала, пропускала через каландр и вешала, казалась приличных размеров булыжником.

Вот что происходит, когда ты пытаешься сбежать. Или что-то сказать.

«Что я не должна позволять им делать, Этель?»

Мэрилин, как последняя дура, пыталась отгородиться от всех событий последних дней и вообразить хотя бы на несколько минут, что она находится где угодно, только не в Хэрроуфорд-Холле. Что она обычный тинейджер, живущая обычной жизнью, предвкушающая выходные с молочными коктейлями и длинными телефонными разговорами со школьными подружками о понравившихся мальчиках.

Какая глупая трата времени…

Каждый день похож на другой.

Все одно и то же.

Одно и то же.

Иногда, пока она неуклюже спускалась в прачечную, однообразие, тишина, беременность и изнеможение наваливались на нее таким грузом, что казалось, вот-вот внутри все сломается. Кости рассыплются, стуча по базальтовому полу, чавкающая масса мяса и внутренних органов – липкая, пористая, скользкая – вывалится наружу, и никто больше не сможет спуститься по ступеням в подвал, пока все это не засохнет и одна из девушек не соскребет останки лопатой и не выбросит их неизвестно куда.

Каждые два-три дня, когда часы в прачечной показывали 2:30 пополудни, а шипение гладильных машин и скрип каландров подчеркивали безмолвие работниц, сестра Чэпмен опускала свою палку на плечо одной из девушек, как сделала это с Норой-Сарой Тейлор перед тем, как та придавила и обожгла руку. Когда палка взмывала в воздух, все устройства прекращали шипеть и скрипеть, а стены переставали плакать. Так, по крайней мере, казалось Мэрилин. Сестра говорила: «Твоя очередь. Наверх!»

Девушка вытирала руки о подол просторного платья и проводила тыльной стороной ладони по лбу, смахивая грязный пот или, может быть, страх.

Жертва в сопровождении постукивающей палкой медсестры плелась мимо машин и других девушек. Шла медленно из-за огромного живота. Потом, поднявшись по ступеням, исчезала, шипение и скрип возобновлялись, стены опять начинали плакать.

На следующий день привозили новую девушку – к обеду, как доставили Мэрилин, или сразу после. Свежеобрезанные волосы, лицо испуганное и бледное, еще не мертвые глаза, живот мог быть разного размера – от едва заметного до большого и стеснявшего движения.

Однажды после обеда Мэрилин, к тому времени пробывшая в приюте две или три недели, развешивая на просушку простыни, увидела, как одна из медсестер ведет за руку девушку. Мэрилин сразу узнала в ней ту, кого накануне увели наверх, хотя теперь она была похожа на мокрую тряпичную куклу, словно из нее вынули все кости. Сестра подвела девушку к одной из шести маленьких кирпичных будок, стоявших в ряд в пятидесяти метрах от черного входа, втолкнула ее внутрь, закрыла дверь и заперла ее на ключ.

Увидев ту же сцену еще раз, Мэрилин кивнула собственным мыслям. Схема была донельзя проста: каждые два-три дня девушку хлопали по плечу в 2:30 после обеда и уводили наверх. На следующий день ее помещали в одну из будок, а вместо выбывшей привозили новенькую.

Мэрилин старалась вешать белье именно в тот момент, когда девушку, выбранную накануне, приводили в кирпичный сарайчик, а также не упускать прибытие новой девушки. Рассчитать время точно, особенно момент появления новенькой, удавалось не всегда. Похоже, время было единственным непостоянным элементом расписания, в остальном же процесс всегда протекал без изменений. На подъездной дорожке гудел мотор, робко хлопала дверца машины. Парадная дверь находилась вне поля зрения, но Мэрилин буквально кожей чувствовала, как гравий колет ноги