Тайный ликвидатор - Валерий Георгиевич Шарапов

связано, – и, увы, не припомнил. Я читал лекции студентам – строго по программе, без всяких недопустимых отступлений, вольностей. Заговорщицкой деятельностью не занимался, против власти не агитировал. Мой хороший знакомый профессор Кедров был расстрелян в 37-м году… Я отсидел пятнадцать лет, гражданин капитан. Если вы спрашиваете, виновен ли я по советским законам – значит, виновен. Раз осудили, значит, правильно. Оспаривать не буду. Если вы спрашиваете, совершал ли я то, в чем меня обвиняли, – нет, не совершал.

Он говорил спокойно, без надрыва, как-то даже равнодушно. На понимание не рассчитывал, просто констатировал факты. Андрей пытался раскусить сидящего напротив человека – и не мог, тот был именно тем, кем казался. Поляков смотрел на него спокойным, усталым взглядом, не прятал глаза.

Сотрудники начинали зевать, хотя и понимали замысел капитана. Беседа плавно подходила к главному.

На самом интересном месте в кабинет, крадучись, словно охотился на лису, вошел подполковник Броницкий, сделал знак – не дергаться, тихо сел в углу. Андрей мысленно чертыхнулся: знает ведь, когда приходить. Он называл имена: Игорь Щадрин, Василий Головаш, Семен Ходынцев, Лариса Мокрушина – и внимательно отслеживал реакцию Полякова.

– Вы знаете, это знакомые фамилии, – задумчиво проговорил Поляков. – Вы не могли бы расширить информацию? Ей-богу, мне это знакомо, но память сильно подводит в последние годы…

Андрей расширил озвученную информацию: следователь по особо важным делам, начальник конвойной части… Поляков вдруг задрожал, как-то напрягся, уже не казался спокойным, как минуту назад. Память, получившая подсказку, отправилась в дорогу. Побелели пальцы, сжимающие костыли, испарина выступила на сморщенном лбу. Ну невозможно так сыграть!

– Зачем вы мне их перечисляете? – прошептал Поляков. – Я помню, как пытался достучаться до следователя Щадрина: я ни в чем не виноват, прошу вас поверить, меня оговорили. Разве я похож на заговорщика? А он в ответ только смеялся: все говорят, что они невиновны, все не похожи на заговорщиков. Есть неопровержимые доказательства вашей гнусной антисоветской деятельности. Мол, им известны эти доказательства, но хотят, чтобы я сам признался, снял с души этот груз… Мне не давали спать, настольная лампа ярко светила в лицо… Потом был следователь Головаш, задавал те же вопросы. Женщина в форме – но отнюдь не хрупкое невинное создание… Они били меня по лицу, а когда я упал со стула, пинали ногами… Ее звали Лариса Альбертовна, это точно помню… Она смеялась: смотрите, мол, Василий Иванович, какой крепкий орешек. Ничего, расколем… Ходынцев бил меня в камере, обзывал контрреволюционной сволочью. А когда уставал, вступали его подчиненные. Потом опять были следователи, Щадрин вежливо просил описать подробности и этапы развития моей подлой контрреволюционной деятельности. Но я все отрицал, я же не писатель-фантаст… Снова били, даже вечером в камере не давали покоя… Пытали током, медленно капающей водой, держали в камере, где были только стены. Даже не камера, а щель – ни сесть, ни лечь, можно только стоять – а стоять невозможно… Похоже, их подгоняло начальство, и они сами стали выдумывать за меня: зачитывали вслух мои показания, которые я должен был подписать: как встречался с людьми изменника Блюхера, получал от них инструкции, как встречался с английскими и германскими шпионами; по их наущению я, мол, разлагал и растлевал советскую молодежь… Помню, Головаш упрекал Ларису Альбертовну за отсутствие логики в ее сочинении: германские и английские шпионы – это правильно, но давайте оставим что-то одно, а то уже явно перегиб. Лариса Альбертовна смеялась, говорила, что да, ее фантазию иногда заносит… Снова били – бил Головаш, бил Ходынцев, даже Лариса Альбертовна приложила руку, точнее, ногу. А вот Щадрин как раз не бил, поручал это другим – сам хотел остаться чистеньким… Не помню, чтобы я что-то подписывал, но, возможно, и подписал – случались периоды, когда сознание отказывало…

Поляков перевел дыхание. Медленно поднялся и вышел Броницкий, очень выразительно глянул на Некрасова.

– Я уже потом понял: им особо и не требовались мои признания – все равно бы посадили, продолжал Поляков. Но нужен порядок в делах, ведь признание – царица доказательств – кажется, так говорил товарищ Вышинский, генеральный прокурор СССР… Почему вы спрашиваете именно про этих людей, гражданин капитан? Были и другие. Например, уполномоченный Особого отдела старший лейтенант госбезопасности Шпайдер, его допросы с меняющимся освещением окончательно посадили мое зрение… Был следователь Афанасьев, просто обожающий бить сзади по голове…

Светлана сидела, отвернувшись. Недоверчиво хмыкал Пантелей, смотрел волком Сиротин. Бегло, не отрывая ручку от бумаги, писал Ветлужный – делая вид, что ничего не слышит.

– Потому что эти люди были убиты, Дмитрий Сергеевич, – сказал Андрей. – Убиты в последнее время – вы с супругой уже жили в Качинске. Убитые… не буду перечислять их фамилии – тоже жили в Качинске. Открою вам секрет – мы не можем найти их убийцу. Этот человек действует умно и ловко.

А вот на этом месте Поляков удивился и даже растерялся. Пальцы, скрюченные артритом, крепко сжали костыли, в голове бывшего преподавателя протекал лихорадочный мыслительный процесс.

– Вы довольны, что они умерли? – подала голос Светлана.

Поляков вздрогнул – сработал приобретенный инстинкт опасаться того, кто сзади, – и ответил:

– Нет… не думаю… Я никому не желаю смерти, считаю, что все люди, даже самые порочные, имеют право жить. И в каждом человеке есть что-то хорошее… Подождите. – Он пытался изобразить что-то вроде усмешки. – Я, кажется, понимаю… Вы считаете, что я мщу за свою искалеченную жизнь? Нет, товарищи милиционеры, это не так. Хотите верьте, хотите нет, но я не знал, что эти люди умерли. Я даже не знал, что они проживали в Качинске. Вы считаете, что я в состоянии кого-то убить?

– Значит, кто-то это сделал за вас, – вкрадчиво сказал Андрей.

– Кто? – Вся сущность сидящего напротив человека выражала искреннее недоумение. – Кто-то мстит за меня и при этом даже не поставил меня в известность? Я никого не просил это делать. Поверьте, я действительно ни о чем не знал.

– Вы кому-то рассказывали про этих людей? Про то, что с вами происходило в Красноярске летом 38-го года? Например, вашей жене?

– Аннушке? Да боже упаси… – Поляков заволновался, подался вперед. – Послушайте, Аннушка совершенно ни при чем. Она святая, она никого не способна убить, подобные действия и даже помыслы решительно претят ее натуре. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Возможно, я ей что-то рассказывал. Разумеется, рассказывал. Как жил в колонии, как выжил в этих нечеловеческих условиях. Смеялся, что сидел не зря, обрел две ценные специальности… Но эти фамилии я ей никогда не называл. Зачем? Это полностью