Прекрасные украденные куклы. Книга 1 - Кер Дуки

«Грязная. Лживая. Неблагодарная. КУКЛА». Он шипит эти слова мне прямо в лицо, и я чувствую запах его дыхания — прогорклый кофе, несвежее мясо и что-то химическое, сладковатое. Он прижимает меня к стене всем весом, и шершавый бетон сдирает кожу на моей спине. Не царапает — именно сдирает. Чувство жгучей, влажной полосы, а потом прохлада воздуха на свежей ране.

Я отчаянно дергаюсь, и из меня вырывается хриплый звук. «Иди... на... хрен!» Я собираю всю слюну — горькую, вязкую — и плюю. Плевок попадает ему на скулу, белесый пузырь сползает к углу его ржавой улыбки.

Он даже не моргает. Просто смотрит. Потом его свободная рука опускается. Не для удара. Он хватает меня за голень, его пальцы как тиски. И затем — резкий, дерганый рывок. Моя нога выворачивается в колене и щиколотке с таким хрустом, который я слышу не ушами, а всем телом. Это звук рвущихся связок, скрежета сустава, вышедшего из паза. Дикая, белая, ослепляющая боль пронзает ногу и взрывается в мозгу. Если бы не его рука на горле, я бы рухнула, как тряпичная кукла.

Он упирается коленом мне в бедро, наваливаясь, растягивая меня. Боль становится невыносимой, но я уже не кричу. Не могу. Воздуха нет.

«Нет! Иди нахер!».

Он поднимает бутылку. Пластик мутный, внутри — остатки воды и что-то темное, возможно, плесень. Он смотрит на нее, потом на меня. И он... он облизывает горлышко. Длинный, медленный, чувственный проход языка по пластику. Потом берет бутылку в кулак, широким концом ко мне.

Я понимаю. За секунду до того, как это происходит. Мой мозг отказывается, кричит, но тело уже знает.

Он не пытается быть сексуальным. Это не изнасилование. Это профанация. Это демонстрация абсолютной власти над моей плотью.

Холодный, жесткий, широкий край бутылки упирается в мою киску. Он не гладит, не готовит. Он вдавливает. Сначала это просто давление — тупое, невыносимое. Потом — сопротивление тканей, которые не должны так растягиваться. И наконец — разрыв. Не глубокий, но истинный. Чувство того, как что-то внутри рвется с тихим, внутренним щелчком.

Я замираю. Весь мир сужается до этой одной точки боли — острой, жгучей, унизительной. Он не двигается, давая мне прочувствовать каждый миллиметр вторжения. Пластик холодный и чужой внутри меня.

Потом он начинает. Не толчки, а короткие, резкие, злые тычки. Каждый раз бутылка входит чуть дальше, разрывая мое влагалище, растягивая, скребя изнутри. Боль не притупляется. Она становится ярче, отчетливее с каждым движением. Я чувствую каждый рубчик на пластике, каждую неровность, что елозит по бугоркам внутри меня, оставляя микротрещины. Это не боль от пореза. Это боль осквернения. Он превращает самое интимное, самое уязвимое место в свалку, в отверстие для мусора.

Из моего горла вырывается булькающий звук — крик, задавленный его ладонью. Слезы текут ручьями, смешиваясь со слюной на его руке. Я вижу его лицо. На нем нет ни гнева, ни удовольствия. Есть концентрация. Как у человека, выполняющего сложную техническую работу.

«Теперь есть что сказать, кукла? Готова пить?» — его голос звучит спокойно, почти задумчиво.

Он выдергивает бутылку. По внутренней стороне моих бедер тут же разливается тепло — не вода. Это кровь. Я это чувствую по липкой, более теплой текстуре.

Он подносит окровавленный конец бутылки к своему лицу, разглядывает. Потом снова проводит по нему языком, собирая капли от кровоточащей вагины. Его глаза при этом смотрят прямо на меня.

Во мне что-то окончательно отключается. Мысль становится кристально чистой, ледяной: «Убей меня. Сейчас. Пожалуйста».

Но он не убивает. Он откручивает крышку бутылки зубами — я слышу скрежет пластика по эмали. Потом приставляет широкое горлышко к моим губам. Вода, теперь розовая от моей крови, с медным, тухлым привкусом плесени, хлещет мне в рот. Он зажимает мне нос. Я захлебываюсь. Жидкость заливает носоглотку, бьет в легкие. Я бьюсь, извиваюсь, из горла вырываются хриплые, булькающие звуки. Вода выплескивается у меня из носа, смешиваясь со слезами и слизью.

И в этот миг, поверх моего собственного хрипа, я слышу это.

Дзинь-дзинь.

Четкий, мелодичный, невероятно далекий звук. Дверной звонок. В этом доме есть дверной звонок. Кто-то снаружи. Кто-то в нормальном мире.

Мои глаза, полные паники и воды, широко раскрываются. В них, должно быть, вспыхивает безумная, недосягаемая надежда. Он видит это. Его лицо искажается. Не гневом. Паникой. Чистой, животной паникой дикого зверя, почуявшего охотника.

Он дёргает мою голову к себе так сильно, что у меня хрустают шейные позвонки. Его лицо в сантиметре от моего. «Ни. Звука», — он шипит, и брызги его слюны попадают мне в глаза.

Потом он со всей силы отбрасывает мою голову назад.

Затылок с оглушительным, сухим стуком бьется о бетонную стену. Внутри черепа вспыхивает ослепительная белая вспышка — не боль, а свет. Потом — густой, бархатный, всепоглощающий черный звук. И ничего.

Глаза открываются. Абсолютная чернота. И тяжесть — душащая, невыносимая тяжесть на груди, на лице, во всем.

Нет.

Мысль не звучит, она взрывается паникой в каждой клетке. Нет! НЕТ!

«Нет… нет, нет!» — хрип вырывается из груди, и я начинаю биться, вырываться, дёргаться всем телом, пытаясь сбросить это удушающее покрывало тьмы. Пятки бьют по чему-то мягкому, кулаки отчаянно молотят.

Внезапно — вспышка. Яркий, режущий свет обжигает сетчатку. И сквозь собственный вопль пробивается голос. Не его. Другой.

«Всё в порядке. Ты в безопасности».

Я с силой отшвыриваю тяжесть — это просто одеяло, чёрное, тяжёлое одеяло — и вскакиваю на ноги, задыхаясь, сердце колотится так, что вот-вот разорвёт рёбра. Глаза мечутся, ищут врага в полумраке комнаты.

Диллон. Он стоит неподвижно у кровати, его лицо напряжённое, но спокойное. Руки подняты в жесте сдачи, показывая пустые ладони.

«Ты заснула за столом. Я перенёс тебя сюда. Просто укрыл», — его голос ровный, но я слышу в нём ту же натянутую струну, что вибрирует во мне.

Чёрт. Я в полном раздрае. Он теперь точно считает меня конченой психопаткой.

Я выдыхаю, и вместе с воздухом из меня будто выходит вся пружина, что держала на плаву. Сердцебиение замедляется, оставляя после себя пустую, болезненную дрожь. Я вытираю ладонью потный лоб, чувствуя, как трясутся пальцы.

«Прости», — это слово выходит сдавленным, горловым, и за ним тут же подкатывает ком, грозя превратиться в рыдание. Вся та броня — цинизм, сарказм, жёсткость, которую я ношу в участке