Темная тайна художника - Моника Фет

Порой Рубен изображал ее в искаженном виде, сдвигал черты лица, помещал глаз на лоб, губы на щеку, делал из нее получеловека-получудовище. Это были дни, когда он метался по дому вне себя от беспокойства, когда Юдит было запрещено заговаривать с ним, когда они проходили мимо друг друга как чужие.

Какое-то время Юдит испытывала чувство ревности. Она ненавидела эту девушку с огромными, мечтательными глазами. Но как она могла бороться с соперницей, которая неизменно оставалась бестелесной и существовала только на картинах Рубена? Что она могла ей противопоставить? Ничего.

Юдит вышла из студии и тихо прикрыла за собой дверь. Рубен изголодался, и она собиралась что-нибудь приготовить для него. Забота о нем позволяла ей быть ближе к нему. Довольно скромная близость, крошечный кусочек счастья, но в данный момент она не могла рассчитывать на большее.

Проходя по саду, Юдит еще раз обернулась. Рубен стоял у мольберта, слегка наклонившись вперед. Как и прежде. Казалось, будто их короткой встречи вообще не было.

Наконец-то снова один. Каждое произнесенное слово было для него как удар плетью, каждый взгляд невыносим. Он любил Юдит, но в такие моменты даже ее присутствие было трудно вынести. Он рисовал, не останавливаясь ни на секунду. Казалось, что пальцы Рубена двигались сами собой независимо от его мыслей. Словно они сами знали, какие линии должны нарисовать. Они сами принимали нужное положение, намечали световые пятна, создавали тени.

С картины на него смотрела Ильке. Рубен рассматривал ее волосы, которые казались, пожалуй, слишком пышными для ее узкого лица. Его охватило нестерпимое желание зарыться в них обеими руками. Он бросил палитру и кисти на стол. Вытянул руки вперед. И застыл в таком положении.

Рубен услышал мучительный стон и не сразу понял, что тот слетел с его собственных губ. В нем слышалось такое отчаяние и такая мука, что он испугался. Его руки все еще были вытянуты вперед, словно существовали отдельно от тела. Но там впереди не было волос, к которым они могли бы прикоснуться. Там был лишь влажный холст и ничего больше.

И крик, который затем услышал Рубен, видимо, вырвался из самой глубины его души, ведь здесь не было больше никого, кроме него самого. От охватившей его печали к горлу подкатился комок, причинявший ему нестерпимую боль. Рубен схватил холст, поднял его над головой и со всей силы швырнул в окно. Холст отскочил от стекла, упал на стол, опрокинул стаканы с краской и с шумом сполз на пол.

После этого наступила тишина. Тишина была такой абсолютной, что у Рубена зашумело в ушах. На оконном стекле отпечаталась яркая цветная полоса.

Рубен стоял посреди комнаты, хватая воздух широко открытым ртом. Вспышка ярости ничего не изменила в его отчаянии, она только лишила его последних сил. Он услышал, как Юдит позвала его к столу. Оставив все, как есть, Рубен вышел в темноту. Холод приятно остудил разгоряченную голову и быстро привел его в чувство. Время пришло. Он не мог больше ждать.

Глава 11

Я никак не могла выкинуть из головы то, что доверил мне Майк, я не могла даже просто держать это в себе. Мерли и я всегда доверяли друг другу свои девичьи тайны. Как опасно было нарушать это правило, мы уже однажды убедились на собственном горьком опыте.

Моя мать вернулась из своей командировки и собиралась навестить нас. По такому торжественному случаю Мерли испекла пирог. Она поставила его на кухонный стол и сейчас с гордостью поглядывала на него.

– Преклоняюсь! – сказала она, обращаясь ко мне. – Никогда не думала, что твоя мать выдержит целый день, не заключив своего цыпленочка в объятия.

На этот раз ее ирония прозвучала не так едко, как обычно. Мерли любила мою маму. Она считала, что та бывает временами слишком навязчивой, но все же не могла отказать ей в великодушии и терпимости. Еще больше Мерли любила мою бабушку, которая отвечала ей взаимностью, правда, встречались они довольно редко.

Пока мы ожидали прихода моей матери, я рассказала Мерли о своем разговоре с Майком. Она выковыряла изюминку из пирога и начала сосредоточенно жевать ее. По ее нахмуренному лбу я поняла, что она внимательно слушает меня.

– Ты можешь себе представить, – спросила я, когда Мерли справилась с изюминкой, – чтобы у кого-то была куча проблем, а самые близкие друзья абсолютно ничего не знали об этом?

Не успела я закончить фразу, как меня бросило в жар. А разве в случае с Каро все не было очень похожим? Если бы мы раньше поняли, в чем было дело…

– Когда Ильке будет готова поговорить об этом, она расскажет все Майку. Или нам.

– А если не расскажет?

– Тогда ничего не поделаешь. – Мерли выковыряла еще одну изюминку из пирога и задумчиво рассматривала ее. – Это решать ей.

Прозвучал звонок. Два раза. Коротко и энергично. С точностью до минуты. Я встала, подошла к входной двери и задумчиво нажала на зуммер. Мерли была права. Если мы не будем приставать к Ильке с вопросами, возможно, она сама все нам расскажет.

Легко, словно девочка, моя мать взбежала по лестнице. Она ни разу не остановилась, чтобы передохнуть, и совсем не запыхалась. Более того, она тихонько мурлыкала себе под нос какую-то веселую мелодию. Она была такой не всегда. Все дело заключалось в Тило. Это он сделал из нее счастливую женщину.

– Привет, моя дорогая. – Она крепко обняла меня, потом, немного отстранившись, внимательно оглядела.

– Как у тебя дела? – тихо спросила она.

– Отлично. – Я взяла у нее сумку, которая опять оказалась подозрительно тяжелой. Кажется, моя мама все еще боялась, что мы с Мерли можем умереть с голоду.

– Это я привезла из командировки, – сказала она. – Все местные деликатесы: сухая ветчина, домашний мармелад, свиной топленый жир, сок из бузины, свечи из пчелиного воска…

Внезапно она остановилась.

– Тебе нравится? – Я заметила, с какой гордостью показываю ей отремонтированную квартиру. Все здесь было частью моей собственной жизни. Мама не имела к этому никакого отношения. Я сама строила свою жизнь.

Видимо, такие же мысли промелькнули и у нее в голове, так как я заметила слезы у нее на глазах. Она отвернулась и стала, пожалуй, слишком пристально рассматривать картины на стенах. Но вскоре она снова овладела собой и повернулась ко мне:

– Как у вас стало светло и уютно.

Кофе уже дымился в чашках. Мерли разрезала пирог и положила