Весна возмездия - Андреас Грубер

На рукоятке душевой лейки, видневшейся на заднем плане снимка, остались её кровавые отпечатки пальцев. Очевидно, она собиралась пустить её в ход. А может, и пустила. Но, к сожалению, без толку. Это лишь лишний раз говорило о том, с какой жестокостью действовал убийца.

Нимайер или Килиан? Или кто-то совсем другой? Подручные Касема? Бывшая сожительница Килиана, тайком вернувшаяся в Вену именно ради той самой ночи?

Инстинктивно Пуласки не хотел окончательно вычёркивать Килиана, хотя Эвелин и Фло к этому моменту уже были убеждены в его невиновности. Но смутное внутреннее чувство подсказывало ему: с этим человеком что-то не так.

Пуласки отвернулся и принялся осматривать остальную часть дома. Повсюду виднелись следы порошка, кистей и плёнок, оставленные дактилоскопистами. После недолгих поисков в угловом шкафу гостиной ему попалась узкая папка с документами по иску Мартина Килиана и расследованию обстоятельств смерти его дочери. Алейна собрала всё, что имело к этому делу хоть малейшее отношение.

Сама папка тоже была обработана порошком — значит, её проверяли на отпечатки. Содержимое, видимо, показалось криминалистам не столь существенным: иначе документы забрали бы с собой.

Пуласки опустился на диван и принялся перелистывать страницы. В основном это были газетные вырезки, адвокатские письма, повестки и расписания слушаний. Никакой взрывоопасной начинки. Но затем он наткнулся на прозрачный файл, в котором лежал конверт, адресованный клинике Бормана, а в нём — рукописное письмо Мартина Килиана.

Уважаемая госпожа доктор Аль-Рашид, последний год дался непросто и мне, и Яне. В отчаянии, бессилии и беспросветности мы пытались отравить Вам жизнь. Нам нужен был виновный в трагедии, которую уготовила нам судьба, — и ради этого мы пробовали разрушить Вас, Вашу жизнь и Вашу карьеру. Всё это шло от слепой ярости. Иначе мы попросту не знали, как справиться. К счастью, наша слепая месть не увенчалась успехом. Я знаю: Вы не дали умереть нашей дочери намеренно — но чтобы это признать, потребовалось время. Это стало плодом долгой и тяжёлой терапии. Мне очень жаль, что весь этот год Вы страдали из-за нас. Настоящим прошу прощения за все шаги, что мы предприняли против Вас. Надеюсь, Вы сможете нас простить — так же, как мы прощаем Вас. Давайте подведём черту. Я пишу ещё и для того, чтобы сказать: отныне Вам нечего нас опасаться. Желаю Вам всего наилучшего, Мартин Килиан

Письмо было датировано тридцатым мая пятилетней давности, и, насколько Пуласки мог разобрать, штампы на обеих марках стояли днём позже. Значит, Килиан говорил правду, когда рассказывал об этом письме Эвелин.

— Вот уж не думал, — пробормотал он себе под нос.

Затем сфотографировал и письмо, и конверт и вернул то и другое в файл. Криминалисты, разумеется, тоже на это письмо наткнулись. Странно, что не забрали — возможно, просто отсняли. Менее странно было другое: Островский о такой улике в разговоре с Эвелин даже не обмолвился. Письмо никак не вписывалось в его версию — оно снимало с Килиана подозрения и расшатывало предполагаемый мотив.

Ни один прокурор, уже взявший подозреваемого на мушку, не любит, когда его выстроенная на косвенных уликах конструкция начинает крошиться.

Пуласки решил забрать письмо с собой; сложив пополам вместе с файлом, он сунул его во внутренний карман пиджака. Поднялся, хотел уже поставить папку на место — и вдруг под ботинком что-то хрустнуло.

Он приподнял ногу и увидел, что вдавил в густой ворс ковра небольшую пуговицу. Тут же ощупал пиджак — нет, всё на месте. Да и предмет на полу был не простой и чёрный, как пуговицы на его костюме, а серый перламутровый, с переливом, идеально подобранный в тон светло-серому ковру.

Поэтому её и проморгали? Они тут и впрямь так халтурят?

Он шагнул в сторону и заметил, что ботинок оставил отпечаток. Именно здесь примятый ворс уже не выпрямлялся. Он опустился на колени и присмотрелся. Рядом с пуговицей едва различимо проступал след какого-то ребра — словно совсем недавно тут стояло что-то тяжёлое, продавившее ворс.

Что, чёрт возьми, это значит?

Он снова достал телефон и принялся листать снимки, сделанные криминалистами в доме. Гостиная была отснята с нескольких ракурсов. На двух кадрах ковёр возле дивана выглядел в точности так же, как сейчас. А на всех остальных раскрытый чемодан криминалистов стоял ровно на том месте, где Пуласки и обнаружил пуговицу. Очевидно, кто-то из коллег по неосторожности водрузил его прямо на неё.

Халтурщики чёртовы!

Оставался вопрос: чья это пуговица? В моде Пуласки не разбирался, но броский цвет наводил скорее на мысль о женском блейзере — или, быть может, о старомодном мужском пиджаке.

И всё же, помимо модных соображений, пуговица казалась ему странно знакомой. Будто что-то похожее он совсем недавно уже видел. Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Вместо предметов одежды в голову лезли кабели, микрофоны, компьютеры и мониторы. Что за нелепая ассоциация. И тут его осенило.

Студия звукозаписи! Вот оно!

В студии он в последнее время не бывал. Но ты видел её снимки. Он открыл браузер в телефоне и стал листать историю.

Вот они.

Горло сдавило, лёгкие сжались. Чёрт! Он судорожно глотнул воздуха. Приступ! Спокойно, главное — не нервничать. Свободной рукой он выхватил из кармана брюк ингалятор и сделал глубокий вдох, не отрывая воспалённого взгляда от смартфона.

— Точно… — прохрипел он.

Мышцы постепенно отпустило. На странице радиостанции в фейсбуке — той самой, где Килиан побывал гостем утреннего эфира, — нашлись его фотографии вместе с ведущей. Вскоре после того выступления Драйер его и арестовал. И в тот день на Килиане были чёрная футболка и серый пиджак с переливчатыми перламутровыми пуговицами.

Пуласки увеличил один из снимков.

— Да ну на… — вырвалось у него.

Одной из перламутровых пуговиц не хватало — её заменили другой.

Пуласки уставился на ковёр, где лежала ровно эта недостающая пуговица. Глаза его сузились.

— Так и знал!

Самые свежие детективы и триллеры — на торрент-трекере «NoNaMe Club»

ГЛАВА 24

— Вы знакомы с делом Бернадетты Нимайер? — спросила Эвелин у примара, когда они, как и было условлено, встретились у входа в столовую и представились.

Борману было около семидесяти: седой венчик волос, широкая грудь, туго обтянутая белым халатом. В столовой он возвышался над всеми на целую голову и выглядел на удивление подтянутым.

— Да, знаком. Что именно вас интересует?

Голос у него был низкий, густой, почти отеческий.

— Почему на боли