Няня из черного дома - Вон Чангён

Хёгу оделся, в упор глядя на меня, запертую внутри. Я еле сдерживала гнев, так и норовивший выплеснуться наружу. Думала, нужно ли что-то говорить, и если да, то что именно. Прогнала в голове несколько сценариев, например, где я говорю: «Хёгу, будь хорошим мальчиком и открой дверь» или: «Открой дверь, пожалуйста»; даже тот, где я угрожаю ему: мол, считаю до трех – и ты открываешь дверь, иначе… Вот только ни один из вариантов меня не устроил.

Так, минуточку. Я же тут не в роли кухарки или горничной. Его мама с папой ведь обращались со мной как с «воспитательницей». С этой мыслью я решила действовать соответствующе, без лишних слов и телодвижений.

– Ну, Хёгу, смотри внимательно.

Я сорвала со стены крест величиной с ладонь, прочитала краткую молитву и, замахнувшись, разбила им окно. Форма креста идеально подошла для того, чтобы избавиться от стекла. Его стоимость можно возместить позже. Надо будет честно признаться, что мне пришлось так поступить во имя воспитания. Тем более что сейчас в ситуации, когда я нахожусь взаперти, мне показалось более важным не умолять его выпустить меня, а дать понять, что я не недооцениваю его.

И вот я просунула в узкую оконную раму сначала голову, затем и туловище с вытянутыми вперед руками.

Вдруг в мою ладонь воткнулся осколок.

А держал этот осколок Со Хёгу.

Неужели это взаправду? Сначала я не могла поверить своим глазам. Сцена эта была настолько невообразимой, что моему мозгу потребовалось время, чтобы обработать увиденное глазами. Хлынула кровь, вслед за ней вспыхнула боль. Она сковала все тело. От шока я ни слова нормального не могла выдавить, сквозь мои трясущиеся губы вырывалось лишь невнятное мычание.

Мальчишка смотрел на меня в упор, не моргая.

– Даже так не плачешь? А ты забавная, – сказал он и расхохотался, запрокинув голову. – С окном ты здорово придумала! Я видел, как ты его разбила! Обычные люди так не делают, ага.

Он замолчал и, не дав мне и слова вставить, зарядил мне ногой по лицу.

Я потеряла равновесие и рухнула со стула, ударившись сначала головой об оконную раму, а затем ладонями о подвальный пол. От удара впившийся в ладонь осколок стекла выскочил наружу.

Я лежала на холодном цементном полу, чувствуя, как сознание покидает меня, а сверху до меня доносился затихающий голос:

– Ах, как весело нам бу-у-уде-е-ет.

Мои веки сомкнулись.

* * *

Я очнулась. Все тело била мелкая дрожь. Я с трудом разлепила глаза – в уголках скопились слезы. Я сделала глубокий вдох и часто-часто заморгала, чтобы не дать им вырваться наружу. В тусклом, чуть голубоватом свете, мерцая, кружили пылинки.

Стоило мне приподняться, как голову со всех сторон пронзила боль. Я сильно ударилась, поэтому невыносимость этой боли была вполне объяснима, но то ли от пыли, то ли от грязного воздуха на деле она ощущалась гораздо хуже. В носу стоял запах плесени, губы пересохли. Все тело онемело, меня одолел озноб, как при температуре.

Во рту чувствовалась сухость. Кровь на ладонях превращалась в корочку. Едва коснувшись раны, я почувствовала боль, а с болью вспыхнула и злость. Еще вчера, понимаешь ли, я спала на королевском ложе, а уже сегодня – на бетонном полу. Мне снова пришлось глубоко вдохнуть, чтобы подавить накатившие слезы. Благо раны были неглубокие, и я могла игнорировать боль, когда сжимала руку в кулак.

В первую очередь я проверила раны на теле, но потом осознала, что есть проблема и поважнее. Нужно попытаться объяснить это внезапное происшествие, пусть оно и не поддается никакому объяснению. Я абсолютно не понимала, как мне быть с моим нынешним состоянием и этим мальчуганом, и при этом думала только о том, что хочу поскорее сделать ответный ход и отбить его карту своей.

Степень моего раздражения не выразить словами. Я была в шаге от тотального безумия. Слезы так и норовили хлынуть, и вовсе не от боли, а от несправедливости и количества усилий, требуемых для обуздания клокочущего внутри гнева. Этот ребенок всегда такой? Только при родителях добренький? Хотя нет, я эту его «добрую» сторону толком и не видела ни разу. Если уж совсем по-честному, он с самого начала вел себя как полный негодяй. И все же. С какой радости он начал вытворять невесть что, стоило только родителям уехать подальше?

Дверь в подвал была все так же заперта, окно разбито. Я снова залезла ногами на стул, высунула голову в окно и пристально осмотрела округу, после чего с трудом выбралась наружу. Уж не знаю, к счастью ли, но мальчишки и след простыл.

Бледно стелющийся закат лишь сильнее распалил мой гнев. Это сколько ж времени я провела в отключке? Мало того что игрой это даже с натяжкой не назовешь, как он посмел на несколько часов бросить человека без сознания! Одна только мысль об этом выводила меня из себя. Какая разница, ребенок ты или еще кто: что будешь делать, случись какая-нибудь беда?

На этот раз я точно должна что-то сделать. Нельзя просто спускать все на тормозах лишь в угоду его юному возрасту. Гнев накрыл меня с головой вплоть до кончиков волос и отступать так просто не собирался. Простыми словами, следуя зову сердца, мне жутко хотелось связать этого мальчишку и задать ему хорошую трепку.

Тут на глаза мне попалась небольшая земляная горка возле моих ног. Чтоб такой, как он, да могилку для птенца сделал? Да скорее ад замерзнет, смех да и только. В отместку Хёгу я пнула могилку. Вдруг из земли показалось нечто белое – я взглянула всего лишь мельком, но это нечто показалось мне до того странным, что я не верила своим глазам.

Это была частичка разорванного в клочья птенца.

Шея и крылышки были изуродованы настолько, что в них нельзя было угадать их первоначальный вид. Что ни говори, но ребенок в своем уме на такое не способен. Он даже с игрушками так поступать не станет. Даже если игрушка сделана из бумаги. Но это ведь был живой птенец. Зачем кому-то творить такое с уже мертвым существом? А что, если он сделал это, когда птенец был еще жив? Тогда он точно чокнутый.

Стоп, минуточку.

В это мгновение мои подозрения по поводу меня самой негромко, но все же дали о себе знать: а что,