Последняя песнь бабочки - Иван Иванович Любенко

— Жан, прекрати этот балаган, — холодно отрезала Беатрис, не оборачиваясь. — Я не дам тебе ни франка на твои безумства. Ты останешься здесь, и мы решим всё цивилизованно.

— Раз так, тогда слушай! — выкрикнул он, резко остановившись. — Мне нужны наличные. И бриллианты. Мне долго придётся скрываться. Спаси меня!

— Помочь тебе сбежать от меня? — Беатрис медленно повернулась на пуфе, и её лицо, минуту назад выражавшее заботу, закаменело. — Чтобы ты промотал мои сбережения в итальянских казино с портовыми девками? Нет, Жан. Я не дам тебе ни сантима. Ты останешься здесь и будешь вести себя благоразумно.

— Ах, не дашь?

Жан метнулся к бюро красного дерева и с грохотом выдвинул верхний ящик. На ковёр полетели счета, приглашения и надушенные конверты. Он рылся в бумагах, отшвыривая их в стороны как сухие листья.

— Сам возьму! Где они? Где ты прячешь жалованье для прислуги?

— Прекрати немедленно! — Беатрис вскочила, пытаясь перехватить его руку. — Это моё имущество! Ты не имеешь права!

— Твоё? — Он резко развернулся, стряхивая её ладонь со своего рукава словно назойливое насекомое. — А я? Я тоже твоя собственность? Твоя комнатная собачка?

— Ты с ума сошёл? Успокойся. Посмотри на себя, ты дрожишь!

— Нет, я не сумасшедший. Я просто хочу жить, а не подыхать в тюрьме вместе с крысами! — Он шагнул к ней, загоняя в угол между столиком и стеной. — Ты думала, я буду вечно терпеть твои капризы ради жалких подачек? Ты думала, я здесь ради твоих прекрасных глаз?

Беатрис отступила, упёршись в край столика.

— Жан, остановись. Мы ведь любим друг друга.

— Любим? — Он хрипло рассмеялся и грубо схватил её за подбородок, впиваясь пальцами в кожу и задирая её голову вверх, к свету лампы. — Посмотри в зеркало, Беатрис! Что там любить? Эти жировые складки? Эту дряблую шею? Этот запах увядания, который не перебить даже литром духов?

— Жан, мне больно, — прошептала она, хватаясь за его запястье.

— А мне больно было ложиться с тобой в постель каждую ночь! — брызгая слюной ей в лицо, выкрикнул он. — Меня тошнит от твоей старости! Я любил твои франки, дура! Твои подарки! Твой счёт в банке!

Он отпустил её подбородок с такой резкостью, что голова Беатрис откинулась назад. Жан схватил с мраморной столешницы тяжёлую инкрустированную шкатулку.

— Нет! — вскрикнула она, подавшись вперёд. — Это фамильные драгоценности!

— Теперь это моя компенсация! За всё!

Мадам Нуари вцепилась в лакированный бок дорогой вещицы обеими руками, пытаясь вырвать её.

— Отдай! Вор! Я вызову полицию!

— Отцепись, старая потаскуха! — прохрипел он и толкнул её в грудь.

Каблук домашней туфли подвернулся. Она взмахнула руками и чуть было не рухнула на пол, но, ударившись о стену, сохранила равновесие. Любовник, прижимая к груди добычу, выскочил в коридор. Тяжёлая дверь закрылась с таким грохотом, что подвески на люстре жалобно звякнули.

В будуаре воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов. Беатрис потёрла плечо. Ушибленное место ныло, но невидимая рана в груди пекла куда сильнее и разливалась огнём обиды.

Она приблизилась к высокому венецианскому зеркалу. Из глубины амальгамы на неё взирала раздавленная, чужая женщина. Тушь потекла, прочертив на щеках тёмные дорожки, похожие на трещины в старинном фарфоре. Яркий кармин, ещё недавно суливший поцелуи, теперь размазался нелепым кровавым пятном.

— Глупая, — беззвучно шевельнулись губы, и пальцы коснулись ледяной поверхности. — Какая же ты наивная, Беатрис.

Вдова Нуари. Этот титул она носила уже десять лет. Поначалу — с гордостью, храня память о любимом супруге. Позже — по привычке. И наконец — с щемящей тоской. Сыновья выросли, разлетелись из гнезда, присылая на Рождество лишь сухие, вежливые открытки. Огромный особняк в Париже превратился в мраморный склеп, где эхо одиноких шагов звучало громче человеческого смеха. Да и вилла в Ницце мало чем от него отличалась. Разве это преступление — хотеть тепла и человеческой ласки? Чтобы кто-то восхитился новым платьем, наполнил бокал вином за ужином, чтобы рядом ощущалось живое дыхание. Эта связь должна была стать билетом в прошлое — в то время, когда она была юна, желанна, любима. Но оплаченная мечта о прекрасном будущем обернулась дорогой в никуда — принесла предательство и презрение. Её ненавидели. Беатрис смочила край полотенца, стирая со щёк чёрные полосы.

— Брошенная, — прошептала она отражению. — Никому не нужная.

Внезапно в полумраке, там, где стекло ловило очертания гардеробной, сгустился мрак. И что-то шевельнулось за спиной.

«Ну вот, глупышка, вернулся, — радостно пронеслось у неё в мыслях. — Одумался? Совсем ещё мальчишка! Немного позлюсь и прощу».

Она не посмела обернуться, боясь спугнуть хрупкую надежду на счастье. Взгляд прикипел к силуэту в стеклянной глубине.

— Жан? — тихо прошептала она. — Иди ко мне.

Тень отделилась от тяжёлой портьеры. Фигура приблизилась бесшумно, словно призрак.

— Я знала, что ты не сможешь уйти так, — начала она, улыбаясь сквозь подступающие слёзы.

Ответа не последовало. Вместо слов руки в тёмных перчатках взметнулись вверх. Тонкая прочная нить, натянутая между кулаками, хищно сверкнула в свете газового рожка. Петля захлестнула горло Беатрис. Люстра и потолок поплыли перед глазами. Она судорожно взмахнула рукой, сбив со столика хрустальный флакон. Звон разбитого стекла стал последним аккордом, наполнившим эту комнату, прежде чем её поглотила вечная, бездонная тьма…

II

Утро ворвалось в Ниццу ослепительным солнцем, но на бульваре Симье царило мрачное оживление. К воротам виллы «Нуари» подкатил тяжёлый экипаж префектуры. Первым на гравий выпрыгнул инспектор Бертран. Следом, кряхтя, выбрался судебный медик с неизменным пухлым саквояжем. Последним, прижимая к груди громоздкий треножник, из коляски вывалился суетливый человечек в поношенном сюртуке.

У парадного входа прибывших встретила заплаканная горничная в сопровождении хмурого ажана, охранявшего дверь. Девушка, теребя край ситцевого носового платка, дрожащей рукой указывала путь наверх. Бертран кивнул постовому и решительно взбежал по ступеням.

Хаос в будуаре говорил о недавней ссоре: выдвинутые ящики бюро, разбросанные письма и разбитый флакон дорогих духов. Мадам Беатрис Нуари лежала на ковре. Сиреневый шёлк пеньюара задрался, обнажая голую коленку. Домашние атласные туфли валялись в разных местах. Чулок цвета слоновой кости опоясывал её шею.

Анри Бертран, окинув взглядом разгром, резко обернулся к служанке, жавшейся у порога.

— Ваше имя?

— Мари, господин инспектор, — пролепетала та, не смея смотреть на труп хозяйки.

— Вы слышали шум борьбы?

— О, это было ужасно! — девушка снова всхлипнула. — Около одиннадцати вечера начался скандал. Жан Бюжо… этот кавалер… он вопил так, что звенели стёкла! Требовал наличные, называл мадам страшными словами. Хозяйка