Психология убийства - Марина Серова

и рассуждений о том, что, типа, художник так воспринимает действительность, — решительным тоном проговорила женщина. — А насчет того, что скучно, так неужели вам весело созерцать какие-то размытые пятна, линии, словно нарисованные в пьяном угаре? А ведь все восторгаются, охают и ахают, словно перед ними полотна Рембрандта. А вы обратили внимание на вон ту инсталляцию из стекла и металла? Не знаю, как вам, а вот лично мне она напоминает взрыв на макаронной фабрике.

Да, что-то Валерия не на шутку оскорбилась за традиционное искусство, которому предпочли «пьяную мазню».

А Константин вдруг как будто бы выпал из своего отстраненного состояния и посмотрел на меня с интересом.

— Вы и в самом деле считаете, что все эти оранжевые деревья и синее солнце имеют право на существование, Татьяна Александровна? — спросил Константин.

— Ну а почему бы и нет? Если художник именно так воспринимает реальность? И он хочет поделиться этим своим мироощущением с другими, — сказала я.

Пока мы с Константином перебрасывались этими фразами, Валерия внимательно смотрела по сторонам, как будто кого-то искала. Вот она кого-то все-таки высмотрела, потому что подняла руку и помахала ею какой-то женщине:

— Кристина!

— Извините, Татьяна Александровна, я вас оставлю, мне необходимо поговорить, — сказала Валерия.

Женщина скрылась за спинами переговаривающихся людей. Я издалека заметила, что она подошла к светловолосой женщине в ярко-изумрудном платье.

— Ну вот, встретила свою школьную подружку, теперь разговоров — до утра, — прокомментировал Константин Коробейников.

— Так эта женщина — подруга Валерии Викторовны? — уточнила я.

— Да, они дружат еще со школы. Вот как мы с Володькой Четвертушкиным, — объяснил Константин. — Вы знаете, Татьяна Александровна, кроме Володи, у меня не было настоящих друзей. Он был единственным, кто понимал меня. В классе все смотрели на меня, как на инородное тело. Я не вписывался в их компанию, и они чувствовали это. Нет, меня не прогоняли, но и не принимали, хотя нельзя сказать, что одноклассники враждовали со мной. Я всегда был в стороне, я только наблюдал за тем, как они смеются и общаются. И только Володька не боялся говорить со мной и не осуждал за то, что я не такой, как все. Вот с ним мы обсуждали самые разные вещи: от какой-нибудь мелочи до самой сокровенной мечты. Володька всегда внимательно слушал меня, когда я делился своими переживаниями, когда говорил о том, как сложно быть таким, как я. И он не просто слушал, он подбадривал, внушал мне, что я уникален, что у меня есть свои сильные стороны. Сначала я думал, что Володька, возможно, просто жалеет меня. Но потом я понял, что это не так. Володька действительно ценил нашу дружбу. Мы вместе переживали трудные моменты, и я знал, что могу доверять ему. Он стал для меня больше, чем другом, он был мне как брат. У нас и судьбы в чем-то были похожие: и я, и Володька были единственными детьми в семье. Ни у него, ни у меня не было братьев и сестер. Иногда я задумывался о том, что будет со мной, если Володька перестанет со мной дружить. И тогда мне становилось жутко. Ведь вряд ли я мог найти кого-то еще, кто понимал бы меня так же, как он.

Константин Коробейников внезапно замолчал и опустил голову.

— Я понимаю вас, Константин Максимович. Да, дружба — это не только одни слова, это поддержка и понимание. Но у вас есть свои качества, которые могут привлечь других людей. Ведь Владимир Борисович дружит с вами и ценит вас за то, кто вы есть, — сказала я.

— Иногда мне кажется, что я слишком странный для других, — все так же, не поднимая головы, проговорил Константин.

— Каждый из нас уникален, Константин Максимович, — возразила я, — и именно это делает нас интересными. Я считаю, что не нужно бояться открываться людям, и тогда они оценят вас по достоинству. И то, что все мы разные, — это как раз естественно.

— А вы знаете, Татьяна Александровна, мы с Володькой действительно очень разные. — Константин поднял голову и посмотрел на меня. — Он уже в выпускном классе точно знал, чего хочет от жизни. Володька усердно занимался, учил предметы, которые необходимы для сдачи на вступительных экзаменах в вуз. Спортом он тоже занимался, но без фанатизма, не ради побед, а для общего здоровья. Причем тоже избирательно. Например, бокс и борьба его не интересовали. Нет, трусом Володька не был, мог постоять за себя. Но он считал, что драться, то есть бороться, нужно головой, а не кулаками. В переносном смысле, конечно.

— Так это же очень хорошо: заботиться о будущем, строить планы и совершать действия по их претворению в жизнь, — заметила я.

— Да, хорошо, — с какой-то не совсем понятной интонацией протянул Константин Коробейников. — Что касается меня, то я в школе не обращал на базовые предметы никакого внимания. Мне казалось, что все будет как-то само собой. Но когда мы окончили школу и Володька поступил в вуз, а я остался ни с чем, для меня это стало настоящим ударом. Я начал завидовать ему. Его успехи, его уверенность в будущем — все это стало тяготить меня. Я начал резко реагировать на его критику в свой адрес, даже если она была конструктивной. Но однажды многое изменилось. Володька познакомил меня с одной дамой, владелицей литературного салона. И она устроила выставку моих скульптур. И не просто выставку, а выставку-продажу. Неожиданно выставка имела успех. Многие мои скульптуры были куплены, и я получил очень даже приличную сумму. Мной стали интересоваться, меня хвалили, и я начал получать заказы. Я даже не мог поверить, что это происходит со мной. Но я получил творческий заряд, и это вдохновило меня на дальнейшую работу. Я даже поверил в то, что у меня есть свой путь и он не менее важный, чем у Володьки. И к его высказываниям в свой адрес я стал относиться более терпимо. И мне даже показалось, что становлюсь «своим» в его компании.

Константин Коробейников замолчал, словно переводя дух. И я не торопила его.

— Но, Татьяна Александровна, — заговорил он снова, — нашу дружбу с Володькой можно сравнить с горками: то вниз, то вверх. Вскоре я опять стал чувствовать себя чужим в его компании. Это случилось, когда Володька привел на одну из вечеринок Катю. Тогда она еще была его девушкой. Вот тогда я снова почувствовал себя на втором плане. Он был по уши в нее влюблен, это было очевидно, это было видно невооруженным глазом. Другие девушки для него перестали