Искатель, 2012 №4 - Татьяна Косова

факт! Прикалывает туристов, а те кидают ему мелочь... А он-то, хорош — едва в штаны не намочил! Алеша даже засмеялся от облегчения. И тут же почувствовал, как вокруг что-то неуловимо изменилось. Сначала Алексей не мог сообразить — что именно. Огляделся по сторонам, даже вверх посмотрел. Ничего. Только посреди чистого, синего, как утреннее море, неба сгустилось небольшое облачко. Как раз над тем местом, где он стоял. То есть точнехонько у него над головой. Ага, вот в чем дело — солнце больше не пекло ему голову. Здорово. Хотя немножко странно: тень от облака падала на него одного. Все же остальные — папа с мамой, и экскурсовод, и другие туристы, как и раньше, жарились под палящими лучами полуденного светила.

Старик тем временем продолжал кружить. Причем делал он это раз от раза быстрее и быстрее... быстрее и быстрее. Так что вскоре едва не бегал вокруг них. И по-прежнему не переставал бормотать:

— Что теперь? Ах да! Ах да! Стикса мутная вода мне поможет, как всегда... — Он вынул из широкого рукава маленькую синюю бутылочку с высоким и узким горлышком, вытащил зубами пробку и, не прекращая бега, разбрызгал ее содержимое — какую-то мутную жидкость — по кругу, туда, где прежде сыпал порошок.

А папа и мама не переставали спорить. А экскурсовод продолжал рассказывать. А над головой Алексея сгущались тучи: крошечное облачко стремительно разрасталось, клубясь и темнея прямо на глазах: поначалу легкое и белоснежное, теперь оно сделалось тяжко-лиловым; между его набухающими клубами вспыхивали серебристые просверки и слышалось глухое ворчание — предвестник грома.

«Неужели, — поразился Алеша, — никто кроме меня этого не замечает?» Он решительно повернулся к родителям, чтобы предупредить их о надвигающейся непогоде. И тут заметил новую странность: взаправду или ему только кажется, что и папа, и мама... да и все остальные... даже экскурсовод, стали какими-то... какими-то... медлительными, что ли? Вот папа осторожно, сантиметр за сантиметром, словно бесценную реликвию, вытягивает из нагрудного кармана рубашки носовой платок — тянет-потянет и все никак не вытянет; а мама в это время открыла рот, чтобы что-то ему сказать, но у нее получается лишь: «Н-н-н-е-е-е-е-э-э...». Папа же, недослушав, перебивает ее и говорит: «Х-х-х-о-о-о-о...»; а экскурсовод, тот и вовсе мычит на одной ноте: «М-м-м-м-у-у-у-у-у!..»

Другие туристы из их группы тоже вели себя довольно глупо: вот толстая тетка в красных шортах подняла одну ногу, да все никак не решится поставить ее обратно, точно опасается наступить на змею. А вон девчонка лет пяти, в белом платьице (которую толстуха держит за руку), надумав, видимо, поковыряться в носу, медленно-медленно приближает к лицу свой указательный палец, словно боится промазать. Ни фига себе! Да что же это такое?! Сговорились они, что ли? Это что, типа, такой прикол? Но, окинув взглядом площадь, Алеша понял: нет, это совсем не прикол. Потому что и прочие люди, то есть все люди, которых только он мог сейчас видеть, вели себя не лучше. Они либо еле-еле шевелились, точно спали с открытыми глазами, либо вовсе застыли в разных, часто довольно дурацких позах. Ой-ей! Да если бы только люди! Голуби, и те парили в воздухе, почти не махая крыльями, а планируя на манер каких-то альбатросов!

А в следующее мгновение все-все вокруг остановилось уже окончательно: люди на площади, голуби в небе, мухи в полете; даже сам воздух будто загустел и сделался неподвижен. Все замерло и умолкло, потому что и звуки тоже пропали. Хотя нет — не все: черный старик продолжал кружение, даже стал, пожалуй, бегать еще быстрее. И по-прежнему декламировал эти свои дерьмовые стишки. Только сейчас он не бормотал, а не стесняясь пел во весь голос. Если, конечно, его завывания можно было назвать пением. Да еще размахивал при этом руками, словно дирижируя самому себе:

Встали стрелки, стих их бег,

Замер всякий человек,

Лист, былинка, птица, зверь —

Все застыло... А теперь:

Круг магический — замкнись,

Время — вспять поворотись!

Тут уж Алеше стало жутко по-настоящему. Особенно когда он взглянул на родителей и увидел, что они... просвечивают! То есть их фигуры сделались как бы полупрозрачными, словно отлитыми из темного, дымчатого стекла; и стекло это становилось с каждым мгновением светлее... Вот уже сквозь папу можно разглядеть экскурсовода — такого же стеклянного и прозрачного, как он сам, а сквозь маму хорошо виден Софийский собор и вся площадь в придачу.

Мальчик даже глазом не успел моргнуть, как все окружавшие его люди сделались сначала прозрачными, потом побледнели, а затем... пуфф! — растаяли, будто утренний туман. И остался он один-оди-нешенек на совершенно пустой площади. Но нет — не совсем один: черный, похожий на ворона дед по-прежнему был тут как тут. И все также бегал вокруг Алеши, распевая заунывным голосом:

Много в мире скрытых троп:

Роет горы рудокоп,

Твердь земли копает крот,

Мышь состав стены грызет;

Я же, властью тайных слов,

Глину дней, гранит веков

Ныне одолеть готов.

Наконец старик остановился и, подняв обе руки к небу, вскричал, потрясая корявым посохом: «Здесь! Сейчас! Пришла пора — чрез века ведет дыра!»

Алексей тоже невольно задрал голову: грозовая туча над его головой приняла форму круга с дыркой посередине, вроде гигантского бублика, и этот бублик, бешено вращаясь, зловеще посверкивая молниями и ворчливо погромыхивая, стремительно опускался прямо на мальчика! Секунда — и Алеша Царев вместе со стариком оказались в центре клубящегося облачного кольца. Дед же, опершись подбородком о клюку, молча уставил на мальчика пристальный взор круглых, немигающих глаз.

Теперь Алексей не сомневался, что все последние события — таинственные и страшные — как-то связаны со стариком и этими его... заклинаниями. Но что он мог поделать в такой ситуации? Тем не менее Алеша был не только испуган, но и порядком разозлился. Поэтому, храбро встретив взгляд колдуна (конечно, колдуна! а кого же еще!?), мальчик решительно шагнул в его сторону. Однако черный колдун уже поднял свой посох и, воскликнув: «Спи спокойно, старый Крон. Кто остался — выйди вон!» — довольно чувствительно стукнул им Алешу Царева по макушке.

Глава III

ВТОРОЙ РИМ

И БЕГ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ

«В тех дальних краях привело меня что-то

Под кровлю кудесника Майкла Скотта,

Известного всем мудрецам:

Когда в Саламанке, магистр чернокнижья,

Он жезл поднимал — дрожали