Султан на побегушках - Дарья Донцова

— Что, что, что вы скажете Ивану Павловичу? Он потратил свое драгоценное время и немалые деньги на ботинки для вас, негодников, а вы даже спасибо ему не сказали! — вещала Анна Ивановна.

Я смотрел на обувь, из которой в разные стороны торчали когти Демьянки, Лерочки и Эдика… и через пару секунд все же не сумел удержаться от хохота. Я смеялся, вытирал ладонью слезы, которые катились из глаз, и слушал, как жена Гриши продолжает стыдить тройку разбойников, объяснять им, что обувь стоит денег, а их просто так никому не дают.

Вернулся Боря, он обнял Анну Ивановну и попытался успокоить ее:

— Не беда. Купим всем другие штиблеты.

— Нет! — возмутилась домработница. — Никогда! Сейчас с них остатки обуви сниму — пусть босыми теперь разгуливают. Хватит бросать деньги на ветер.

Глава тридцать первая

— Грызкин Матвей Филиппович, — начал Боря. — Прекрасный врач, бизнесмен, щедрый благотворитель, создатель фонда «Любовь спасет мир». Построил в Подмосковье деревню для детей-инвалидов.

— Деревню для детей-инвалидов? — переспросил я. — Какие ужасные слова!

— Увы, не все рождаются здоровыми, — вздохнул батлер. — Порой на свет появляются младенцы, которые, например, никогда не смогут ходить. Или те, кто не заговорит. Но, Иван Павлович, много мы видим на улицах детей в инвалидных колясках или ребят с синдромом Дауна? А таких взрослых?

— Не могу вспомнить, когда встречал таких, — тихо ответил я.

— Сейчас ситуация лучше, чем во времена моей молодости. В те годы подобных людей вроде как не было. Считалось, что у советских семей все наследники — кровь с молоком, здоровые, веселые. Отпрыска с каким-то физическим или умственным недостатком родные стеснялись, прятали его дома. Если «дефект» уже был виден при рождении, то от младенца могли отказаться. Такой выход сразу предлагали матери в роддоме. Судьба такого ребенка, как правило, оказывалась печальной, он попадал в дом малютки, потом в особый интернат. Наверное, понятно, что желающих усыновить инвалида почти не было. И Матвей Филиппович решил помогать таким ребятам. Мужчина по образованию врач-педиатр. Если человек выбрал данную профессию, значит, он, конечно, любит детей. И Грызкина волновала судьба таких отказников.

Боря посмотрел на меня.

— Общаться с прессой мужчина не любит. Нашел всего одно интервью, он дал его журналу «Бизнес и милосердие». Журналист задавал вопросы о работе сети его клиник, Матвей Филиппович отвечал. Потом борзописец осведомился о помощи детям, от которых отказались родители, задал вопрос: «Кто они, эти нелюди? Неужели им не жаль новорожденных?» Грызкин спокойно ответил: «Вам должно быть понятно, что имена, фамилии, даты и диагнозы я сообщать не стану. Могу лишь сказать, что не каждая женщина способна противостоять давлению родственников, слушая их песню “оставь урода, родишь себе здорового”. Кроме того, существуют жертвы насилия, решившие не делать аборт. Полагаю, не следует никого осуждать. Давайте вспомним древнюю арабскую пословицу “Прежде чем бросить в кого-то камень, походи в его обуви”. Смысл изречения понятен?» — Борис усмехнулся. — Грызкин отлично владеет искусством беседы. Он наговорил журналисту много слов, но ничего не сказал. Проболтать целый час и не выдать ни капли значимой информации — это талант, которым обладают опытные политики.

— У нас есть номер его телефона? — спросил я.

— Да, сейчас попробую договориться о встрече.

У Матвея Филипповича оказался очень низкий голос, прямо бас-профундо. Нет-нет, мужчина не пел в трубку, он говорил, но я, большой любитель оперы, уловил особый тембр. Певцы с такими данными — редкость.

— Здравствуйте. С кем имею честь беседовать? — осведомился Грызкин.

— Иван Павлович Подушкин, — представился я. — Окажите любезность, найдите время для беседы со мной.

— Журналист? — донеслось из трубки.

— Частный сыщик.

— Заинтриговали, — признался мой собеседник. — Что хотите?

— Просто поговорить.

— Можете приехать сегодня, — неожиданно предложил бизнесмен, — через час.

— Спасибо! — обрадовался я. — Подскажите адрес.

Каким вам внешне представляется человек, обладающий таким густым басом, каким Господь мало кого наградил? В моем понимании это Илья Муромец или Добрыня Никитич. Вот Алеша Попович не подойдет, он ростом пониже, не обладает большой силой, да еще хромой. Зато умеет играть на гуслях и в придачу хитер.

В кабинете Грызкина около письменного стола стоял стройный мужчина. Он выглядел моложе своих лет. Матвей Филиппович протянул мне руку и голосом, который мог бы вызвать зависть у Федора Шаляпина, произнес:

— Прошу садиться.

Сам он устроился в кресле. Я начал беседу.

— Ко мне обратилась Татьяна Мироновна Никитина. Вам знакомо это имя?

— В близких и родственных отношениях мы точно никогда не состояли, — улыбнулся доктор. — Допускаю вариант ее обращения ко мне с некоей проблемой по здоровью ее ребенка. Но тогда я не имею права нарушать врачебную тайну до запроса суда или правоохранительных органов.

Я решил прикинуться дурачком.

— Просто поинтересовался, общались ли вы с женщиной.

— Нет, — спокойно отреагировал врач. — Повторю, между нами не было близких или родственных отношений. Почему она заинтересовала вас?

— В разговоре со мной Никитина упомянула вашу фамилию, — ответил я и процитировал: — «Никто из родни отсудить жилье не сумеет, а если попытаются, спокойно скажи им: “Я давно знакома с Матвеем Филипповичем Грызкиным, попрошу его помочь мне», — и смело иди к мужчине. Он живо разберется, не даст тебя в обиду”.

Хозяин кабинета откинулся на спинку стула.

— У меня память не как у компьютера. Возможно, мы контактировали, но не помню ее.

— Ее мать зовут Ксения Михайловна, — гудел я в одну дуду.

Лицо доктора оставалось невозмутимым, он развел руками.

— Могу вспомнить тех, кто не один месяц лечился от бесплодия, а потом родил ребенка, а вот если имело место одноразовое обращение, то я просто забыл пациентку. И рад помочь, да не получится.

— Вы помогаете детям-инвалидам.

— Нет, — возразил медик.

— Нет? — удивился я. — Информация в прессе о создании вами деревни для таких детей ложная?

— Нет, про деревню правда. Иван Павлович, — спокойно заговорил Матвей Филиппович, — эти ребята появились на свет с неизлечимыми недугами. Почему все знатные семьи и в России, и в других странах вели книги, в которые тщательно заносились сведения о членах фамилий? Указывалась дата появления на свет, чем болело дитя, потом чем болел человек, когда вырос, какова причина смерти. Не знаю, кто первым из наших предков додумался до цепочки «Я страдаю грудной болезнью, кашляю кровью, слабею. Мой отец рано скончался от такого же недуга. И дед, и прадед умерли, едва дожив до тридцати из-за той же напасти. Может, у нас кровь плохая? Если я женюсь на абсолютно здоровой девице, то, возможно, наш ребенок не получит чахотку, из-за которой гибнет наш род?»