Чумной Лис - Ольга Михайлова

Ци Цзинь Юэ усмехнулся и пригласил гостя в дом.

К удивлению начальника судебного ведомства, внутри пол был выложен отполированными плитками из тёмного камня, окна затянуты тончайшей рисовой бумагой. Стены украшали пейзажи и искусно выполненные веера, а на полках стояли вазы, как уверенно определил Ли Лунчжэнь, отнюдь не дешёвые. Ли, как выходец из императорской семьи, был не знатоком, а всего-навсего ценителем изящного, но его вкус, отточенный годами вглядывания в несомненные подлинники, спотыкался о подделку, точно нога о придорожный камень. Лунчжэнь отличал золото от позолоты. Ведь подделка, даже искусно выполненная, всегда несет в себе едва уловимое нарушение пропорций, излишнюю или недостаточную детализацию, отсутствие той внутренней силы, которая заставляет подлинник говорить с нами сквозь века. Взгляд Лунчжэня улавливал эти аномалии с пугающей легкостью.

Он провёл рукой по поверхности фарфоровой вазы, оценивая тонкость работы и глубину глазури. Истинное произведение искусства, достойное императорской сокровищницы. Ли Лунчжэнь знал и цену такой вазе. Откуда такие сокровища в доме нищего гадателя?

На низком столике лакированного дерева были разложены таблицы геоманта, стояли бронзовые курильницы, глиняный чайник и чашки из тончайшего фарфора, расписанного цветами сливы. Всё в этом доме говорило об утончённости хозяина, о его любви к искусству и уединению.

Однако, если Ци и ждал от гостя комплиментов своему вкусу, виду не подал, но, предложив присесть, сел напротив и, наполнив чашки дорогим белым чаем, начал разговор, не дожидаясь вопроса своего собеседника.

— Итак, господин начальник императорского судебного ведомства пришёл узнать историю горестного гадания его величества?

Ли Лунчжэнь молча поднял глаза на Ци. Разговор тот начал отнюдь не так, как принято говорить мелкому гадателю с чиновником первого ранга. Не было ни угодничества, ни раболепия. Ци Цзинь Юэ, безусловно, был умён, дерзок и, кроме того, прекрасно знал, что располагает нужными сведениями. Стоило Лунчжэню вспылить или возмутиться — и он вообще ничего не узнал бы.

Но знатное происхождение — штука довольно сложная, оно может наделить хозяина чванством и гордыней, но может воспитать в нём смирение, самообладание и спокойствие: ведь ему не нужно никому доказывать своё превосходство и лебезить перед вышестоящими. Ли Лунчжэнь принадлежал к тому типу людей, которые несли в себе достоинство и величие древнего рода, не кичась этим. В нём не было ни спеси, ни заискивания, лишь тихая уверенность в себе человека, который стоял над суетой и политическими играми. Он презирал лесть и раболепие.

Ци, в свою очередь, был порождением мира интриг и молниеносных решений. Он привык просчитывать каждый шаг, предугадывать действия противника и использовать любую его слабость. Сейчас оба видели друг друга насквозь, но это пока не вызывало враждебности, порождая лишь любопытство.

— Да, из разговора с храмовыми служителями я понял, что вы — единственный, кто может объяснить произошедшее, — вежливо проронил Ли Лунчжэнь и остановился, желая по глазам собеседника понять, готов ли он поделиться имеющимися сведениями даром или придётся заплатить. То, что этому человеку нельзя угрожать, он уже понял. Сразу.

Ци, встретившись глазами с начальником судебного ведомства, довольно кивнул.

— Вы сочли, что угрозами от меня ничего не добиться, и прикидываете, в какую сумму обойдётся общение со мной? — спросил он так, словно прочёл мысли Ли Лунчжэня. — Что же, вы неглупый человек и не разочаровали меня. И сколько вы готовы заплатить?

Ли усмехнулся.

— Не каждому выпадает шанс обладать тем, чего нет у других, и казна империи сегодня к вашим услугам.

Ци усмехнулся и довольно кивнул.

— Да, вы не глупы. Но о цене вопроса поговорим, когда исчерпаем вопросы. Что вы хотите знать?

Ли не совсем уловил смысл сказанного, напрягся, но заговорил спокойно и размеренно.

— Меня, как и всех чиновников двора, поразили выпавшие из черепахового панциря символы. Но почему вдруг выпали именно они? Только в этом столетии гадание проходило четыре раза и ничего подобного никогда не выпадало. Конечно, непредсказуемость перетасовки восьмидесяти одного знака предполагает случайность выпадения всего наихудшего, но… почему при Вэне ничего подобного не случалось?

В глазах Ци неожиданно сверкнула молния.

— О… Вы и об этом подумали?

— А разве связи тут нет? — делано удивился чиновник.

Ци твёрдо кивнул.

— Есть, разумеется, есть. Был бы жив Вэнь, ничего подобного не случилось бы. Однако вы, если я не ошибаюсь, прагматик и не верите в то, что превышает наш разум?

Это было, пожалуй, верно, но Ли Лунчжэнь покачал головой.

— Ну почему же? Я не считаю пределы своего разума пределами бытия, просто мне слишком часто приходится иметь дело с низменными проявлениями людских пороков. Рассуждения о высоком, мистическом и непознаваемом занимают меня только в короткие часы досуга. Слишком короткие, чтобы всерьёз до чего-то додуматься, — с улыбкой закончил он.

— Я понял вас, — кивнул Ци. — Что ж, оставим мистику и поговорим о простом и понятном. Вам должно быть ясно, что сам факт любого предсказания, если оно известно большому числу людей, существенно влияет на ход событий: вероятность осуществления предсказанного события всегда выше непредсказанного.

Ли молча кивнул.

— Точно так же рассуждал и господин Вэнь. По его мнению, спокойствие государства, благополучие народа и покой на границах весьма важны для империи, и он делал всё, чтобы гадание Сына Неба предсказывало только благое.

Ли закусил губу. Сбывались его худшие опасения.

— Как он это делал? Договаривался с императором или сам менял таблички?

Ци, нимало не смущаясь, с готовностью растолковал, глядя прямо в глаза высокому чиновнику.

— Из восьмидесяти одного символа явное неблагополучие предрекали только двадцать. Их убирали. Остальные сулили успех, или, во всяком случае, отсутствие бед. Император вынимал благие символы хорошего урожая и удачных торговых дел, молва разносила по городам и весям добрые вести, и империя процветала, — Ци Цзинь Юэ развёл в воздухе кистями рук, словно веерами, и тихо закончил. — По миновании надобности дурные знаки, разумеется, возвращались в черепаший панцирь, — нахал с усмешкой потряс рукавом над столом.

Ли Лунчжэнь так сжал кулаки в рукавах халата, что ногти впились в ладони. Рукавом халата он вытер вспотевший лоб.

— Двадцать дурных предсказаний! Они были сброшены сверху, а этот увалень Сан Тянь даже не потрудился встряхнуть их…

— Тут полностью соглашусь. Ленив и недалёк. Тупица.

Ли Лунчжэнь едва ли расслышал это замечание, ибо думал совсем о другом. Надо было отдать должное Ци Цзинь Юэ: он исчерпывающе объяснил, что произошло. Осуждал ли сам Ли Лунчжэнь жреца Вэня за подлог? Вовсе нет. В этот раз подлога не было, и что? Нелепое предсказание уже разрушало устои государства! Суеверная, болтливая чернь всё дальше разносила дурные вести, и сам