Стёртый - Роман Никитин

Бельский кашлянул. — Привычка. Бельский Александр Платонович, капитан-лейтенант Российского императорского флота, офицер для особых поручений Адмиралтейств-коллегии. Честь имею.

Храпов помолчал секунду. Потом кивнул — сдержанно, но без насмешки:

— Взаимно. Пройдёмте, Александр Платонович.

2

Кабинет был невелик размером и совершеннейшим образом безлик. Стол, два стула, шкаф, на столе — такая же литерная доска, как у дежурного, и такая же светящаяся доска над ней, без текста. Здесь на ней светился герб, в основе которого узнавался всё тот же двуглавый орёл на трёхцветном фоне. Тут, правда, ещё были скрещенные шашки позади. Что ж, эмблема воинского братства на гербе полиции, сплошь состоящей, как уже понял Бельский, из кадровых военных — разумно.

Храпов предложил место, сам сел напротив, сложил руки на столе.

Только после этого Бельский позволил себе сесть на указанное место.

Храпов был вежлив. Очень вежлив. Именно так, как бывают вежливы полицейские чины (даже с военным прошлым), когда имеют дело с человеком, который может оказаться и опасным, и больным, и жертвой, и свидетелем — и лучше до поры не выбирать ни одну из ролей.

— Я выслушал ваш разговор с дежурным. Теперь хочу услышать от вас лично. Кто вы? Откуда? Как оказались на стройке?

Бельский не стал спрашивать, каким образом Храпов слышал разговор с дежурным. Захочет — сам скажет. И ответил ему по существу. Рассказал коротко — без «сударей» и цветистых оборотов, как докладывал бы старшему офицеру в походе. Адмиралтейств-коллегия. Подвал. Наводнение. Провал — и пробуждение в котловане. Приметы места: башни, колесницы, толпа с пластинами.

Подполковник слушал, не перебивая. Его лицо оставалось неподвижным. Только раз он бросил короткий взгляд на экран, пробежал пальцами по кнопкам — и Бельский заметил, как на экране мелькнула какая-то страница с текстом. Да это, пожалуй, не печатная машинка, а какая-то форма телеграфа. Храпов ведь ничего не печатал, а текст — вот он.

Когда Бельский закончил, подполковник, как и следовало ожидать, помолчал. Потом сказал:

— Вы сами понимаете, что ваш рассказ звучит… необычно?

— Вполне разумею, — сказал Бельский. — Он и для меня самого звучит необычайно. Я не ведаю, как сие истолковать. Каким образом очутился здесь. Знаю одно: седьмого ноября я вошёл в подвал Адмиралтейства — и очнулся в вашем городе, по прошествии двух столетий. И ныне я тщусь уразуметь, жив ли я, сплю ли, не лишился ли рассудка — или же всё сие впрямь происходит наяву.

Храпов кивнул — не соглашаясь, но принимая к сведению.

— Хорошо. Теперь по существу. Вы неизвестно откуда, без документов, личность неустановлена. По закону я обязан её установить. Не «имею право установить», а обязан это сделать, понимаете?

— Всецело.

— Прекрасно, — Храпов кивнул с видимым облегчением. — Но для этого потребуется время. И я не могу вас отпустить — вы останетесь здесь, в участке.

Бельский напрягся.

— Стало быть, под арестом?

— Нет. — Храпов покачал головой. — Учитывая ваш добровольный визит в полицию и, скажем так… необычный случай, вы будете под присмотром. У нас есть помещение для временного размещения. Не камера. Комната. Вы не преступник и не подозреваемый, но не можете находиться на улице без документов. Таков регламент.

— Извольте прояснить, какой из регламентов?

— Закон, — припечатал Храпов.

Бельский выдохнул. Да, теперь ему было понятно. И это было справедливо. Он сам, окажись на месте этого Храпова, поступил бы так же.

— Разумею, — сказал он. — Покорнейше благодарю за разъяснение.

Храпов снова кивнул. Потом, чуть помедлив, добавил:

— Мы запросим базы. Архивы по вашему имени… и званию. Чину. Но, повторюсь, проверка потребует времени.

— Насколько длительного?

Бельский ожидал, что ему сейчас назовут пару недель — выражение лица Храпова выдавало нежелание говорить неприятные вещи. Но слова прозвучали иные:

— Как положено, до двух суток. Если не выясним, то вами займётся другое ведомство.

Бельский ничего не ответил и, поняв, что разговор закончился, встал, поставил стул на место, и вытянулся, ожидая дальнейших событий. Пока с ним обращаются вежливо, хоть и необычными словами. Но… двести лет. Бельский представил себе, как бы в его родной столице приняли офицера в рваной форме времен войны со шведами.

Тут с ним обошлись куда человечнее.

Храпов тем временем открыл дверь и вызвал помощника — молодого человека в форме, — и тот проводил Бельского в небольшую комнату с окном, выходящим во внутренний двор. Бельский сел на койку и закрыл глаза.

«Держаться.»

Комната была очень мала, прямо келья, но чиста и уютна. Койка, стул. Стола нет, его заменял, должно быть, широкий подоконник. Окно, прикрытое снаружи стальной решеткой, выходило во внутренний двор, — прямоугольное, с огромнейшим стеклом неестественно прозрачным, без единого пузырька или волны. На подоконнике — ничего. На стенах — ничего. Бельский оглядел помещение, как осматривал бы каюту, выделенную ему на незнакомом судне: запомнил расстояние от двери до окна, отметил отсутствие видимых запоров, прикинул толщину стен, ширину оконного проёма.

Затем сел на койку. Пружины отозвались непривычно, но не неприятно. Он снял сапоги — с трудом, потому что кожа разбухла и задубела. Поставил их рядом с кроватью, ровно, носками наружу. Привычка. Размотался и убрал обмотки в сапоги.

Теперь он сидел босиком на казённой койке, в рваном мундире, и слушал тишину.

Тишина была странной. Не деревенской — без сверчков, без ветра, без петухов или далёкого лая. И не городской — без цокота копыт, без криков ночных сторожей. Вместо этого — низкий, почти неслышимый гул, пронизывающий стены. Как будто огромный зверь дышал где-то под землёй, и эхо его гуляло меж стенами высоких, словно сосны, домов.

Бельский закрыл глаза. Открыл. Снова закрыл.

Нет. Это не сон. Он не проснётся в своей постели на Васильевском. Не услышит, как Анна зовёт его к завтраку. Не увидит Дашеньку, бегущую по коридору с бумажным корабликом в руках.

Он сжал кулаки, накрепко, затем резко разжал.

— Хорошо, — сказал он вслух. — Раз так — осмотримся.

Он встал и подошёл к двери. Ручка была металлическая, изогнутая, без привычной круглой розетки. Он нажал — дверь открылась. Не заперто. Храпов сдержал слово: это не камера.

Бельский закрыл дверь — пока с ним по совести, он тоже не будет бесчинствовать. Огляделся. Рядом, в стенной нише, обнаружилось то, что он принял за умывальную комнату.

Он вошёл и огляделся. Плитка. Белая, гладкая, без единого шва. Раковина. Над раковиной — блестящая трубка с какой-то насадкой на конце. Кран? Но где рукоять, где винт?

Он поднёс руку к насадке — и из неё хлынула вода.

Бельский отдёрнул руку. Вода перестала.

Он замер. Снова поднёс