О личной жизни забыть - Евгений Иванович Таганов

— У Светки сегодня день рождения. Нельзя не отметить, — возразила Юля.

— Как сегодня? У нее же третьего числа?

— Так сегодня и есть третье число.

Он рассеянно уставился на нее, медленно соображая, какой сейчас день и час. Сегодня он даже свои часы умудрился забыть в общаге.

— А времени сколько?

— Полчетвертого.

— Я совсем забыл, мне надо срочно бежать. — Алекс торопливо прикидывал, каким маршрутом быстрее добираться на метро — времени до очередной безрезультатной встречи с Даниловной было впритык.

— Никуда не бежать! — запротестовала Юля. — Или я с тобой крупно поссорюсь!

— Все, пока. Вечером позвоню. — Он чмокнул ее в щеку и поспешил прочь.

— Можешь ко мне совсем не приходить! — вслед ему пригрозила подруга. Алекс в ответ только выразительно помахал рукой: извини, любимая.

От метро «Пушкинская» идти было минут десять. Быстрыми шагами он сократил свой путь до шести минут. Часы на почтамте показывали 16.10. Копылов занял место напротив входа в МХАТ и внимательно огляделся. Сегодня он почему-то был уверен, что Даниловна придет. Никогда еще не приходила, а сегодня непременно явится. Интересно, какая она стала за шесть прошедших лет? Будет ли у них о чем поговорить или, наоборот, поймут, что говорить им, собственно, не о чем? А вдруг у них все сложится и они прямиком помчатся в квартиру Зацепина? Тот, правда, сейчас в Москве, но ради такого дела наверняка не откажется прогуляться к своей Зое или в какой-либо театр.

Предчувствие Алекса, увы, осуществилось ровно наполовину. Увидеть его смогла лишь сама Даниловна. Она уже с четырех часов сидела в машине с тонированными стеклами, припаркованной у бровки тротуара в полусотне метров от входа в театр. За рулем авто сидел ее отец — раз дочка все равно укатывает в Штаты, то почему бы не разрешить ей такое душещипательное штирлицкое свидание.

— Ну вот и пришел, а ты переживала, — сказал Данила Михайлович, как только Алекс занял свое привычное место напротив входа в театр.

— А можно я выйду, хоть на десять секунд? Махну ему рукой, и мы тут же уедем? — предложила дочь, сама понимая нелепость своих слов.

— У него, между прочим, каждый семестр по новой девушке. Сейчас уже четвертая или пятая, — безжалостно сообщил отец.

Даниловна будто и не слышала.

— Пап, ну на десять секунд. Чтобы он хоть знал, что я ничего не забыла. Ну не могу я шесть лет вот так издали смотреть.

— Я разрешаю тебе написать ему письмо.

— И про то, что я шесть лет вот так издали на него смотрела?

— Не порти парню жизнь. Все равно вам никогда не быть вместе.

— Ну почему, ну почему?!

— Зачем я только привез тебя сюда? — Он завел машину, и они поехали. Дочь, не отрывая взгляда от Алекса, тихо плакала.

Копылов продолжал вертеть головой, хотя уже знал, что Даниловна снова не придет, как ни разу не приходила все эти шесть лет.

Глава 10

Иногда, в самые честолюбивые свои минуты, Терехин сравнивал себя с Кузьмой Мининым. Нашелся ведь в 1611 году такой обыватель, который бросил кошель на землю и крикнул во всеуслышанье: «Жен и детей продадим, а спасем Россию!» В феврале 1917 года и в декабре 1991-го такого обывателя не нашлось, ну и получили то, что получили. Увы, бодливой корове Бог рогов не дал, Виталий Борисович очень ясно осознавал свое главное отличие от легендарного народного трибуна — это абсолютную неспособность к каким-либо публичным выступлениям: ну нет у него такой харизмы, и ничего с этим не поделаешь! Даже когда на каких-либо юбилеях или поминках необходимо было произнести всего несколько слов — и то это превращалось для Терехина в тяжелое испытание. Тот разговорный блеск, который он мог проявлять в присутствии двух-трех человек, куда-то полностью пропадал, стоило появиться уже десятому — двенадцатому слушателю. Поэтому, в общем-то, и большой карьеры, соответствующей своим способностям, он так себе и не выслужил.

Раскручивая маховик своего эскадрона смерти, он все ждал, что рядом появится какой-либо златоуст, который придаст их карательной деятельности вид политической организации. Одно время даже возлагал некоторые надежды на Зацепина, но у того тоже обнаружилась настоящая аллергия к любым выступлениям перед большими аудиториями.

Остальные подельники были хорошими офицерами, способными выполнить любые приказы, но на роль зажигательных ораторов тоже не тянули. Даже когда настало время дать в Интернет убедительное видеовыступление о деятельности «Верности присяге», это оказалось сделать совершенно некому. Если все общества и организации всегда начинались со словесного обоснования, то в их случае телега встала впереди лошади: мощные, правильные действия были осуществлены, а донести их смысл до хоть какого миллиона зрителей так и не удалось. Последняя надежда была на собственную гибель — люди всегда прислушиваются к идеям, за которые конкретный человек поплатился своей жизнью. Последний год Терехин только тем и был занят, что на принтере размножал свою архивную папку, где среди двухсот страниц юношеских стихов и рассказов притаились три листика с манифестом «Верности присяге». Десять таких папок уже были разосланы для сохранения к дальним родственникам и друзьям, да полдюжины еще собирался подготовить. Сейчас для всех адресатов эти папки как милое чудачество пенсионера, но в случае ареста или убийства их автора наверняка кто-либо всунет нос в этот архив.

О своей насильственной смерти Виталий Борисович думал как о чем-то необходимом и даже желанном. От жуткой болезни Альцгеймера, превращающей человека в безмозглую куклу, несколько лет назад умерли его мать и родной дядя, первые признаки той же напасти Терехин с недавних пор стал отмечать и у себя. Поэтому ау, где вы, законники и преследователи, если не поторопитесь, то ему придется самому вот-вот пускать себе пулю в лоб!

Перед тем как выйти из квартиры, Виталий Борисович с полминуты мучительно вспоминал, снял он с предохранителя свой «макаров» или не снял. Пришлось даже достать его из кармана ветровки, чтобы удостовериться — пистолет с предохранителя был снят. О том, что от неловкого движения может прозвучать выстрел, Терехин не беспокоился — уж чего-чего, а этой стороной ветровки он не собирался ни обо что тереться.

Доехав на лифте по привычке до второго этажа, дальше он пошел по лестнице. Пару раз ему здесь, на лестничной клетке, приходилось заставать наркоманов, которые при виде пенсионера с колючим взглядом испуганно жались по стенкам.

На лавочке у подъезда было пусто, зато в нескольких шагах вертелась Пиратка, красивая дворняга с просящими глазами. Чуть отвлекшись на то, чтобы