Искатель, 2006 №12 - Владимир Жуков

— Гм-м. Тогда какой смысл людей пугать?

— Понимаешь… НЛО — это сенсация. Газеты трубят! Статьи журнальные появляются! Вон, ты говоришь, книги по уфологии… Представь себе, что какой-нибудь скрупулезный историк из моего времени сидит над пыльными архивами. И вдруг — это! Мои «тарелочки»! Историк смекнет, что здесь что-то не так. Не могли люди двадцатого столетия создать подобные вещи! Возможно, что снарядят экспедицию. Вот почему я так экономлю энергию в дипере.

Он умолк, вопрошающе взирая на товарища. Тот, хлебнув из кружки, пожевал мокрыми от браги губами.

— Фантастика! — пробормотал бородач. — Славик Федотов собственными глазами видел звездный корабль! Писаки-фантасты могут отдыхать!

— Это не звездный корабль был, Славик.

— Да? Жаль. Значит, суперсамолет. Все равно интересно.

— И не самолет.

— Толян, ей-ей, ты не волнуйся. Славик Федотов умеет хранить тайны!

— Да нет тут никакой тайны, Славик. Ты видел обыкновенный янгер в масштабе один к двум тысячам.

— Ян…

— Янгер. Промышленное производство этих штучек было налажено как раз накануне моего старта. Так уж совпало.

— Черт возьми! Ты хочешь, чтобы у меня закипели мозги!

— Я же тебе говорю — это янгер, «омолодитель лица». Ни одна уважающая себя женщина не выйдет из дома, не имея янгера в сумочке. Точно так же, как ваши дамы не отправятся в гости, на работу или в театр без губной помады!

Владимир ЗЕНКОВ

ЗЕМЛЯ НЕЗНАЕМАЯ…

историческое расследование

О Русская земле! Уже за шеломянемъ ecu!

Зима была малоснежной. Злая поземка вилась по невысоким вылизанным сугробам, срывала фонтанчики колючего снега, раскачивала сухие травы. Маленькое негреющее солнце лениво всползало на ярко-голубой небосклон. Морозный ветер жестоко стискивал лицо, от него слипалось в носу и перехватывало дыхание.

Трое взлетели на гребень невысокого холма, спешились, прячась за молодым сосняком. В распадке лежала деревня — домишки из кривых дубовых бревен, очеретяные крыши, скудные дымки из волоковых окошек.

Один из троицы, совсем молодой еще, скуластый, черноглазый, с остренькой, тщательно подбритой бородкой, сдвинул на затылок рысий треух, подобрал полы стеганого дорогого халата и полез в неглубокий сугроб. Осторожно выглянул из-за лапника и тут же возвратился. Тщательно сбил снег с войлочных расшитых сапог, повернул к спутникам смуглое лицо с красновато-коричневыми плитами здорового румянца, белозубо ухмыльнулся:

— Айда подразним урусов, — и легко взлетел в седло аргамака.

У колодца всадники остановились и, не спешиваясь, стали задирать баб, набиравших воду. Молодой, масляно блестя глазами, дразнил крепкую голубоглазую молодку в расшитом кожухе:

— Эй, девка, поехали со мной. Любить тебя буду, золотом обвешаю, мясо каждый день кушать станешь, любимой женой тебя сделаю!

Та сердито сплюнула:

— Тьфу ты, нечисть, басурменин треклятый!

Подхватила ведра, но не ушла, встала в сторонке — разбирало любопытство.

Вылезшие из избенок мужики задумчиво смотрели на всадников, тихонько переговаривались.

Один из них могучий, кряжистый, с лицом словно дубовое корье, прищурил остренькие глазки:

— А знатная у кипчака сабля — вся в серебре. Да и кони на загляденье, вот бы продуванить. Филипп, ты сходил бы за рогатинами.

Филипп, здоровенная нескладная дылда, с красной, словно обваренной рожей и торчащими из-под пояркового колпака патлами, просипел:

— Сходить недолго, да ведь они ждать не станут — перебьют, как куропаток.

— Ништо, мороз здоровый, тетивы мигом полопаются.

— Эх ты, темнота. Сразу видно — пришлый. Они их в бараньем сале вываривают, никакой мороз не страшен. Да и у князя нашего семь пятков на неделе, да все разные. То воюет с ними, то братается. Намедни опять двух половчанок в наложницы привез. Тронь этих, завтра шкуру с тебя спустят. Давно ли Рюрик Киевский у Долобска нашему княженьке сала за шкуру залил, едва со своим дружком поганым Кончаком ноги унес.

Маленький мужичонка, утерев нос рукавом, проговорил с опаской:

— Вы бы, братья, того… Поосторожней. Дойдут до тиуна такие речи…

Филипп пренебрежительно глянул на него:

— Кроме тебя и донести некому. И прозвище у тебя верное «Болтай ногами», так и смотришь, как бы сбегать да нашептать на кого. Гляди, загнем салазки, света белого не взвидишь.

Половцы, заподозрив неладное, тронули коней. Молодой вытянул плетью деревенского дурачка Агашку, торчавшего посреди дороги, обернулся, крикнул:

— Травка подрастет — приеду за тобой, девка. Жди!

Захохотав, гикнул, и троица мгновенно исчезла в сполохах бешеной поземки.

Тогда въступи Игорь князь въ злат стремень и поеха по чистому полю.

Солнце ему тьмою путь заступаше;

нощь стонущее ему грозою птичь убуди, свист зверинъ вста…

Дубрава тонула в предрассветном сумраке. В верхушках деревьев осторожно пролетел ветерок, залопотали листья. Угасающие угли костра спрятались под пушистым пеплом, остро потянуло смолистым дымком. Высоко в ветвях неожиданно громко застонала горлинка. Часовой, опираясь на копье, охваченный тяжкой дремой, вздрогнул испуганно, поспешно протер глаза. На покатом лугу паслись стреноженные кони; коноводы, негромко переговариваясь, грелись кипяточком. Кто-то, со сна взлохмаченный, выбрался из груды спавших вповалку; спотыкаясь, поплелся за кусты, присел на корточки.

Под обвисшими сводами отволгшего за ночь шатра было душно и сыро. Человек, лежавший на узком топчане, похрапывал, потом скрежетнул зубами, застонал — тяжко, мучительно. Дернулся, просыпаясь.

Отодвинув полог, в шатер бесшумно проскользнул старый гридень Демьян, тронул лежавшего за плечо:

— Утро, княже.

Откинув овчину, князь тяжело поднялся с походного ложа; покряхтывая, намотал портянки. Демьян помог натянуть мягкие козловые сапоги. Накинул алое корзно, вышел. Втянул ноздрями влажный воздух.

Князь спал дурно, мучили тяжелые предчувствия. В голове шумело после вчерашней попойки, больше напоминавшей тризну. В гневе сжал кулаки, припомнив хмурые лица ближних бояр, племянника Святослава Ольговича, осторожные уклончивые речи черниговца Беловолода Просовича.

Демьян слил из кожаного ведра, тихо проговорил:

— Княже, сотник Трибор к твоей милости.

К князю шагнул рослый сотник из дружины брата Всеволода, ходивший на разведку брода. Холщовые порты и рубаха перепачканы илом и тиной. Небрежно махнул поклон, дерзко щуря светлые разбойничьи глаза, белозубо осклабился:

— Есть добрый брод, княже. К вечеру доберемся.

Сотник посинел от утреннего холодка, его заметно трясло. Небось, весь Оскол излазил. Игорь поморщился — распустил брательник любимчика. Вояка лихой, слов нет, но не по чину дерзок. Кинул Демьяну:

— Чару!

Трибор одним махом осушил чару крепчайшего меда — разгладилось лицо, повлажнели глаза.

Игорь, вздохнув, сказал:

— Ступай, поднимай сотню.

Трибор от избытка молодости, силы, подогретый медом, закинулся, заорал лешачьим голосом:

— Поднимайся, волчья сыть,