Маска тишины - Наталья Николаевна Тимошенко

Лина покосилась на него с подозрением. К чести Дэна, отрицать ничего он не стал.

— Да, я подслушал ваш разговор с Лу вчера утром. Не специально, вы просто громко говорили. Почему ты не пошла по стопам матери?

— Потому что пошла внешностью в отца, — слишком резко ответила Лина.

И это было той правдой, которую Лина тщательно скрывала ото всех. Нет, не то, что она похожа на отца, это и так было понятно каждому, кто хоть раз видел ее семью. А то, какой проблемой это стало для самой Лины.

Нина Шмелева, в девичестве Антонова, с детства отличалась ангельской красотой. Натуральные светлые волосы, огромные синие глаза, пухлые губы — все это заставляло знакомых и незнакомых людей восхищаться ею уже с пеленок. А когда Нина подросла, выяснилось, что и фигурой ее Бог не обидел. Она позировала сначала для журналов с детской одеждой, затем, когда сформировалось тело, и для более взрослой аудитории. Ее снимки были повсюду: на плакатах в городе, в метро, все в тех же журналах и каталогах. Нина купалась в лучах небольшой, но славы, однако денег на этом много не заработала. За границу она уехать не могла, а на родине платили немного. То, что получала, Нина спускала на красивую жизнь, считая, что достойна только самого лучшего.

К двадцати семи годам Нина поняла, что у нее есть только один выход: выгодно выйти замуж. Потому что кожа постепенно теряла природную упругость и белизну, под глазами появлялись первые, пока незаметные постороннему глазу морщинки, а свежесть и красота требовала все больше усилий. На пятки уже наступали более молодые конкурентки, а сделать себе имя, которое приносило бы ей деньги до смерти, Нина не успела.

И она всерьез занялась поисками подходящего мужа. Сергей Шмелев не был богатым, не занимал высокую должность, и тем не менее Нина сделала ставку именно на него. За карьеру модели на политиков, бизнесменов и приближенных к ним людей она насмотрелась и не хотела закончить свою жизнь где-нибудь на помойке в сорок, потому что муж нашел себе юную игрушку. Сергей был молодым (на три года младше Нины), но подающим надежды инженером. Он работал на одном из крупных московских заводов оборонного профиля, занимавшемся разработкой электронных систем для авиации. Сергей был толковым инженером-конструктором, из тех, кто мог часами сидеть над чертежами, пока не находил идеальное решение. В конце восьмидесятых, когда Союз уже заметно шатало, завод понемногу переходил на гражданские заказы, и Сергей оказался в числе немногих, кого руководство ценило за универсальность и инициативу.

Когда в начале девяностых оборонка окончательно посыпалась, многие специалисты остались без работы, но Сергею повезло: через коллег по цеху он получил предложение от австрийской компании, занимавшейся автоматикой и приборостроением. Контракт был щедрым для советского человека, страна которого только что пошла ко дну: фирма обеспечивала жильем и достойной зарплатой.

В 1992 году супруги Шмелевы вместе с маленькой дочкой переехали в Австрию. Сначала планировали на несколько лет, «пока все не стабилизируется дома», а остались на целых десять. Сергей быстро адаптировался: трудился много, но и зарабатывал прилично. Богачом не стал, но уверенно стоял на ногах, позволял себе хорошую машину, уютную квартиру, отдых пару раз в год.

Нина первое время скучала по Москве и вниманию, к которому привыкла, но вскоре поняла, что жизнь в Вене — это совсем другой уровень: чистые улицы, ухоженные люди, стабильность и возможность красиво стареть, если правильно за собой ухаживать. Единственное, что ее раздражало, — это дочь. Нет, Ангелина не доставляла особых хлопот, была послушной и прилежной, но она ни единой чертой внешности не пошла в мать, была копией Сергея: те же темные глаза, каштановые волосы, чересчур острые черты лица. Повезло только с ростом, поскольку Сергей был еще выше Нины, остальную же внешность дочери Нина считала сплошным недостатком. О чем не забывала напоминать маленькой Лине.

Та хорошо помнила день, когда пошла в первый класс. Вместо поцелуев и поздравлений мать сказала:

— Учись хорошо, это твой единственный шанс чего-то добиться в жизни. На внешность полагаться не приходится.

Ангелина росла, сначала в Австрии, потом в России, будучи искренне уверенной, что она некрасива. Даже рост — единственное, что в ней нравилось Нине, — был скорее недостатком. Класса до девятого Лина была выше всех в классе, за что получила прозвище Каланча. Отцу было некогда, он постоянно работал, мать же бесконечно высмеивала внешность дочери, взращивая в ней комплексы размером с небоскреб. В подростковом возрасте Лина пыталась исправить ситуацию косметикой, но мать, сама проводившая бесконечные часы перед зеркалом и повторявшая, что каждая уважающая себя женщина утром первым делом должна привести в порядок лицо, лишь закатывала глаза. Лина все делала не так: и тон выбирала неправильно, и стрелки рисовала кривые, и румяна наносила не туда.

Дети, естественно, считывали ее неуверенность в себе, поэтому школу Лина закончила натуральным изгоем. Она даже на выпускной не пошла, потому что боялась, что все время простоит в углу и никто не пригласит ее на танец. Вместо этого Лина бросила все силы на учебу и с первого раза поступила в медицинский университет на бесплатное отделение. Она училась как проклятая, долго выбирала между сложнейшими специальностями, потому что с пеленок слышала: уродинам доступ к обществу возможен только через мозги. К двадцати трем годам она имела в кармане диплом акушера-гинеколога и ни одного романа за плечами. Не то чтобы парни не оказывали ей внимания, но все их заигрывания Ангелина воспринимала как насмешку. Разве с такой уродиной можно флиртовать по-настоящему?

Все изменилось на втором году работы. Однажды она подслушала, как ее обсуждали три женщины в послеродовом отделении.

— Такая стерва, ненавижу, — жаловалась одна. — Разве можно так обращаться с нами?

— Это потому что она нам завидует, — рассуждала вторая. — Знает, что старой девой останется, вот на нас и срывается.

И тогда Лина впервые в жизни не выдержала, сорвалась. Закрылась в душевой и рыдала так, как никогда раньше. Рыдала, потому что понимала, что женщины правы. Она действительно им завидует. Она смотрела на них, совершенно разных: толстых, отекших, потных, с одышкой — и не понимала, как они могли выйти замуж, как их могут любить? Разве можно любить таких уродин? Разве не только красавицы достойны лучшего? Ненавидела их за это и порой позволяла себе такое обращение, о котором потом пишут в разных материнских группах и