Карамболь - Александр Игоревич Ольшанский

новорожденный кроха Фердинанд, был городом иных оттенков и запахов. Это был еще довоенный Лондон, где копоть угольных каминов не смешивалась с горечью окопной пыли, а тревога носила частный, бытовой характер. В воздухе витали не предчувствия глобальных катастроф, а запах свежего навоза от лошадиных упряжек на Сеймур-стрит и сладковатый дух прогресса в виде бензиновых выхлопов первых, еще робких автомобилей.

В дуплексе семейства Пирсов царила тихая, но оттого не менее гнетущая паника. Молодой Ричард Пирс, инженер от Бога, чей ум еще недавно оперировал предельными нагрузками, пролетами и сопротивлением материалов, внезапно оказался за бортом профессии. Кризис, сокращения, закрытие перспективного проекта – все это обрушилось на него разом, оставив за дверью его кабинета не просто пустоту, а зияющую пропасть неизвестности.

Каждое утро он, тщательно выбритый и в безупречно отутюженном костюме, направлялся на собеседования. Он шел по улицам, где уже вовсю кипела жизнь: разносчики с криками «Молоко!» и «Уголь!», клерки, спешащие в конторы, гувернантки с детьми. А он был подобно кораблю, потерявшему парус, – цель его была призрачна, а берег недостижим. Он надеялся получить приличную вакансию, ведь он – инженер! Человек, призванный покорять стихии, а не вымаливать место у конторской стойки.

На нервной почве он стал вести себя странно. Его жена, Алисия, замученная недосыпом из-за новорожденного Фердинанда, чей плач по ночам казался саундтреком к их общему несчастью, и страшась неизвестности, с ужасом наблюдала за метаморфозами супруга. Ей было больно и страшно видеть, как этот всегда такой собранный и рациональный человек бесцельно слоняется по дому, словно тень, и периодически, с сосредоточенным видом судмедэксперта, простукивает стены. Сначала она думала, что это новая инженерная методика релаксации, но с каждым днем его поведение становилось все более тревожным.

Он целыми вечерами рылся в старых, пожелтевших чертежах их собственного дома, добытых с невероятным трудом в муниципальном архиве, и метался по комнатам с видом первооткрывателя бинома Ньютона. В его некогда ясных, серых глазах, столь похожих на глаза его сына, загорелся неприятный, лихорадочный блеск. И самое ужасное – он вслух, на полном серьёзе, стал рассуждать о египетских сокровищах.

– Слушай, Алисия, – говорил он, входя в гостиную, где она пыталась укачать сына. – А ведь это гениально просто. Совершенно гениально! Кто станет искать коллекцию лорда Эштона здесь, в стенах скромного дуплекса в Мэрилебоне? Никто! А между тем… между тем логика железная!

Алисия с ужасом смотрела на него, прижимая к груди спящего, наконец, Фердинанда. Она боялась, что на почве безработицы и недосыпа ее супруг спятил. Однажды, не выдержав, она осторожно, с дрожью в голосе, предложила:

– Ричард, дорогой… Может быть, тебе стоит отдохнуть? Или… или обратиться к доктору? Ты так измотан…

Но он не рассердился. Наоборот, его лицо озарилось странным восторгом, будто он ждал этого вопроса. Он схватил ее за руку и повел в свой кабинет, заваленный бумагами.

– Никаких докторов! Ты должна это выслушать! Ты все поймешь! – его глаза горели, на губах выступила легкая пена от возбуждения.

И он, сбивчиво, путаясь и перескакивая с одной мысли на другую, стал излагать ей невероятную историю. Для Алисии это был чистый, беспросветный бред. Но он старался быть убедительным, он сыпал фактами, как фокусник – конфетти.

– Смотри! – он тряс перед ней пожелтевшей вырезкой из «Дейли Телеграф» за 1899 год. – Статья о загадочной смерти лорда Эштона и краже его знаменитой египетской коллекции! Читай! «Полиция предполагает, что преступление было совершено кем-то из близкого окружения». А теперь смотри сюда! – он швырнул на стол другую бумагу, распечатку из какого-то справочника. – Наш сосед, старина Герман Паркер, отец нынешнего Джинджера! В 1899 году он работал управляющим поместья Эштон! Управляющим! Понимаешь? Он имел доступ ко всему! И он уволился и исчез как раз после кражи!

Алисия смотрела на него с растущим ужасом. Ей было жаль его, этого человека, вцепившегося в галлюцинацию, как утопающий в соломинку.

– Ричард, милый, это просто совпадение… Старика Паркера и на свете-то уже нет…

– Именно поэтому это гениально! – воскликнул он, не слушая. – Он спрятал сокровища здесь, перед тем как отойти в мир иной! Где? В тайнике! В пустотах стен! Наш дом и дом Паркеров – это одно здание, одна конструкция! Ты думаешь, я просто так стучу по стенам? Я ищу пустоты! Инженерный метод, Алисия! Я рассчитываю резонанс! Сокровища здесь, я это чувствую! Они в нескольких дюймах от нас!

Он показывал на стены их спальни, гостиной, детской. Его палец дрожал. В этих стенах, за толстым слоем кирпича и штукатурки, ему чудилось сияние золота и холодный блеск старинных бриллиантов. Он грезил о гипотетических пустотах этого дома, способных вместить в себя сказочное богатство и вернуть ему утраченную уверенность.

Алисия молчала. Слезы катились по её щекам. Она не видела сокровищ. Она видела лишь горящие глаза мужа, его исхудавшее лицо и слышала истеричный плач своего сына, которому, казалось, передавалась вся безумная тревога этого дома. В тот момент ей было ясно одно: сокровища, настоящие или мнимые, уже разрушали ее семью, создавая в их жизни куда более опасные пустоты, чем те, что мог скрывать старый кирпич. И эти пустоты грозили поглотить её несчастную семью без остатка.

Глава 32. Мансарда над городом

Вечера в мансарде семьи Нуньес стали для Ричарда Пирса своего рода отдушиной, оазисом неформального общения, столь редкого в его обычно чинной жизни. После того злополучного периода безработицы, когда его преследовала мания поиска клада, он снова обрёл душевное равновесие, но тень той истории, прикосновение к тайне, пусть и мнимой, оставило в нём неистребимую тягу к своеобразной интеллектуальной игре. А Хорхе, с его южной фантазией и практичной смекалкой, был идеальным партнером для таких бесед.

Сидя в удобных плетеных креслах под самыми скатами крыши, откуда открывался великолепный вид на ночной Лондон – море тусклых огней, утонувших в вечерней дымке, и темные силуэты крыш, – они с наслаждением предавались своим умозрительным построениям. Воздух в мансарде был густ и сладок от аромата крепкого испанского вина и хамона, который Лусия неизменно подавала к их беседам.

– По-моему, старик Паркер при жизни просто не смог всё потратить, – рассуждал Хорхе, вращая в руках бокал с рубиновой жидкостью. – Иначе он и его семейка вряд ли жили бы столь скромно, не правда ли? Пекарь и парикмахер – профессии почтенные, но не ведущие к роскоши. Нет, он, скорее всего, переложил коллекцию драгоценностей в надёжное место.