Вы заказывали убийство… - Станислав Александрович Гурин

кофе казался еще вкусней от одного лишь взгляда абхазки – она всегда смотрела на посетителя в тот момент, когда он делал первый глоток… Ох этот первый глоток! Абхазка была степенна и горда своим искусством приготовить и подать чашку кофе, и когда у посетителя захватывало дух от сладостной горечи волшебного напитка, она брала отложенную в сторону сигарету и с удовольствием делала глубокую затяжку, и ее сухая коричневая рука с длинными костлявыми пальцами на некоторое время застывала. Она была одной из тех нередких абхазок, которых старость украшала…

Это было совсем недавно, только что, почти вчера… А сегодня… сегодня… Боже, что происходит с нами? Чем провинились мы перед Тобой…

Вечером поезд наконец прибыл на Курский вокзал. Люба решила, что не поедет домой, такое случалось часто: слишком много накопилось необработанного материала – заметок, набросков, пленок, – и, пока все это держалось в голове и не размазалось случайными впечатлениями и наслоениями ненужных мыслей, она хотела как можно скорее привести все в порядок, наметить план статей, застолбить место в ближайших номерах, показаться коллегам, представиться редактору.

В редакции у нее была своя небольшая комната-фотолаборатория, где она не только писала статьи и проявляла пленки, но и частенько оставалась на ночь, когда не успевала закончить статью или подготовить материал для текущего номера. Кроме охранника и дежурного редактора, никого в редакции в этот час не было. О ней почти забыли, ее никто не ждал.

Открыв дверь лаборатории, она включила свет и с порога осмотрела ее, словно впервые знакомясь с обстановкой и фотографиями на стенах, поставила на пол сумку и открыла окно. Только сейчас, защищенная стенами родной редакции, она позволила себе почувствовать всю накопившуюся усталость. О том, чтобы что-то писать, проявлять, не могло быть и речи. С трудом добрела до спрятанного за громоздким глянцевателем диванчика и, как была в одежде, легла на него, сжавшись в комочек. Даже свет не выключила. Еще не выветрился застоявшийся воздух из комнаты, не утих вороний галдеж, а крепкий сон сковал ее члены; так, не перевернувшись ни разу, она проспала до утра в одной позе.

Разбудили ее те же вороны. В одном из соседних дворов с незапамятных времен стоял гигантский дуб, и уже много-много лет с наступлением темноты на его сухих крючковатых ветвях собирались на ночевку стаи ворон. Они долго каркали, сгоняли друг друга с насиженных веток, прежде чем воцарялся покой. А утром, едва светлело на востоке небо, они шумно поднимались с дуба, делали круги над дворами и крышами и, не переставая переругиваться, улетали на подмосковные свалки.

Люба сходила в ближайший магазинчик, работавший круглосуточно, купила булочку и кефир, составила и отфильтровала проявители, посидела с сигареткой в кресле, а когда собрался народ, показалась коллегам, переговорила с редактором и только после этого заперлась в своей комнатке и засела за работу: проявляла пленки, печатала снимки, писала статью. Печкой, от которой она чаще всего начинала танцевать, был снимок, задававший тон и направление статьи.

Фотография, за которую она беспокоилась больше всего с того момента, как нажала кнопку затвора, получилась именно такой, какой она и хотела видеть ее. Как в капле росы, в ней отражалось все, что ТАМ происходило. Она сделала для себя большой отпечаток и повесила его с помощью липучек на стене. Больно было смотреть на него, но еще больнее было писать, заново переживая все, что увидела и пережила она ТАМ за этот месяц, в один из дней которого лишь по чистой случайности осталась жива. Долго не удавалось найти первую фразу и верный тон статьи, в корзину одна за другой летели скомканные машинописные страницы.

К концу дня статья была закончена, выправлена и перепечатана набело. Из нескольких десятков фотографий Люба отобрала семь, чтобы предложить редактору на выбор, хотя думала только об одной, главной и единственной.

Почти все пишущие журналисты умели снимать, брали в командировки камеры и привозили снимки, точнее не снимки, а пленки, – снимки им делал штатный фотограф-лаборант.

У Любы было одно бесценное качество, выливавшееся в преимущество перед коллегами-журналистами: она умела не просто снимать, не просто щелкать затвором… Она умела видеть, причем видеть самое яркое, главное, неотъемлемое, и в таком ракурсе, свете, что снимки, сопровождавшие почти все ее материалы, были настолько выразительны, плакатны, что каждое слово ее статьи делалось как бы неопровержимым! Коллеги – злопыхатели и доброжелатели пытались подражать ей, но всякий раз нажимали кнопку затвора на одну сотую секунды раньше или позже, чем следовало, и как результат – все они оставались теми, кем и были до этого, – «щелкунами»…

На стене висело зеркальце, но Люба, поглощенная работой над статьей и предстоящим разговором с редактором, человеком осторожным и слишком озабоченным финансовыми делами газеты, даже не взглянула на него. Оставались считаные минуты до того последнего момента, когда еще можно было попасть в завтрашний номер.

В изношенных джинсах, стоптанных кроссовках и старом длинном свитере, с задубевшей на лице кожей и грубыми неухоженными руками, она завалилась к главному. Он, как и договорились, ждал ее.

Главный редактор «ЖИЗНИ» был человеком не молодым и не старым; во всяком случае, перестройка и победное шествие демократии не вышвырнули его с орбиты, как многих других его коллег. Он все еще варился в привычном соку, время от времени рисковал даже заварить кашу, а в общем – делал привычную работу, стараясь и нос по ветру держать, подхватывая новации в информационно-издательском деле, и в то же время чутко следя за тем, чтобы случайно не обидеть и не лягнуть кого-то из сильных мира сего.

Сильные всегда были опасны. Сам по себе Григорий Григорьевич был честным и порядочным человеком, именно поэтому ему приходилось особенно туго, и именно поэтому обстоятельства чаще всего складывались не в его пользу. А жить хотелось…

Понятие и само слово «респектабельность» все реже звучало из его уст, когда речь шла о выпускаемой им газете. Тираж и удавалось-то держать на предельно выживаемом уровне именно потому, что она не была уже респектабельной, ибо все меньшее число читателей нуждалось в респектабельном тоне взвешенной информации.

Долгих десять минут Люба сидела на стуле перед столом редактора, пока тот знакомился с ее статьей и фотографиями.

– Материал не для нашей газеты… – Редактор наконец закончил чтение и отодвинул от себя несколько машинописных страниц с пачкой фотографий, шумно встал из-за стола, как бы говоря, что разговор окончен.

– Но для нашего читателя! – Люба тоже поднялась.

– Я не хочу, чтобы тебя или меня подстрелили на пороге собственного дома, а редакцию сожгли… Ты, Люба, все время лезешь на рожон… Мы и так живем как на вулкане…