Последний вздох - Эмма Пиньятьелло

мне устроиться на работу мойщиком посуды в местный китайский ресторан, в квартале отсюда. Я работал каждую ночь и каждые выходные, чтобы заплатить за смокинг. – Он потянул воротничок рубашки, как будто ему не хватало воздуха. – Это была приличная государственная школа в нормальном районе, так что ребята выкладывались по полной. Считалось само собой разумеющимся, что парень купит корсаж, оплатит лимузин и все такое.

– Ты накопил достаточно?

– Да. Заказал самый дорогой лимузин, какой смог найти, и приемная мать отвела меня в цветочный магазин своей подруги за корсажем – я понятия не имел, что это такое и что я должен его купить, но, к счастью, она знала.

У Неллы было такое чувство, словно она оказалась на американских горках без ремней безопасности.

– Наступает вечер, я в лимузине подъезжаю к ее дому. – Джетт провел ладонью по волосам. – На мне смокинг, в руках корсаж в пластиковой коробке. И меня просто трясет от волнения.

Нелла сглотнула, не отрывая глаз от его лица, выискивая признаки надвигающейся бури, момент, когда все должно было пойти наперекосяк.

– Стучу в дверь. Никто не отвечает. Звоню в дверной звонок миллион, наверно, раз. Телефона у меня не было, мы в основном общались через мессенджер на компьютере. В конце концов дверь открывает такой здоровенный коренастый тип, отец Эмили, как я понимаю. Говорю: «Добрый вечер, сэр, меня зовут Джетт, я за Эмили». Он смотрит на меня вот так. – Джетт повернулся к Нелле, нахмурив брови и подбоченясь. – А потом говорит: «Какого еще черта!» и захлопывает дверь прямо у меня перед носом.

– Джетт… – На большее у нее не хватило сил. Она потянулась к нему, но он продолжил идти, и пальцы схватили лишь прохладную вечернюю пустоту.

– Водитель лимузина отвез меня домой и даже денег за дорогу не взял. Найджел с ним поговорил и как-то притих, а потом велел мне садиться в машину. Ну вот, приезжаем мы к дому Эмили, он говорит, чтобы я подождал, а сам идет туда. Ее отец выходит, видит Найджела, меня в машине и снова пытается захлопнуть дверь, но Найджел не дает, и они начинают орать друг на друга. Я надеваю наушники, чтобы не слышать, но, должно быть, они там расшумелись, потому что подошла соседка. Я, как ее увидел, наушники снял и несколько слов отца Эмили услышал.

Сердце у Неллы екнуло где-то под грудиной.

– Все не запомнил, только последние слова – урод на государственной подачке.

Ее сердце остановилось, а воздух прекратил поступать в легкие.

– УГП, – прошептала она, чувствуя, как кровь приливает к ушам. Не думая, не спрашивая, она потянулась к его левой руке. Там, на бицепсе, были вытатуированы эти три буквы. – Ты зачем пометил себя словами этого ублюдка?

Джетт сглотнул.

– Не хотел забывать.

– Так нельзя…

– Они только придают мне сил. – Джетт накрыл ее ладонь своей, и она уже ожидала, что вот сейчас он сожмет пальцы, но он лишь мягко отвел ее руку. – Они напоминают мне о смирении.

– Смирении? У тебя на коже навсегда вытатуирован лозунг неонациста, чтобы напоминать… о чем? Не высовываться? Знать свое место?

Джетт покачал головой. Взгляд его снова говорил: бедная, наивная Рапунцель.

– Он не был неонацистом – он пытался защитить свою дочь.

– От чего?

– От неизвестности. Найджел и Венди за свою жизнь приютили много детей. Не у всех был большой опыт общения с такими, как мы. Ребята до меня подожгли деревья в парке. Еще раньше, до них, кто-то избил ребенка на углу и украл его велосипед. Для отца Эмили я мог быть таким же.

– Ты его защищаешь?

– Нет, я только говорю, что ситуация не такая простая. И я набил себе его слова не потому, что хочу помнить: я хуже всех. Я сделал это, чтобы помнить: я не хочу возвращаться туда, не хочу чувствовать то, что почувствовал тогда.

– А что это было за чувство? Каким ты себя чувствовал? Счастливым? Влюбленным?

– Слепым. И наивным.

Они подошли к «Лью и Локридж». Нелла уже почти забыла, как и почему они оказались на этой улице, после того как Джетт приоткрыл окно в свое прошлое.

– Ты видел Эмили потом?

– Видел ее однажды на автобусной остановке. – Он провел ладонью по лицу. – Она помахала, словно хотела, чтобы я подошел, но я был за рулем – получил ученические права неделей раньше, и Найджел учил меня водить. Больше я с ней не разговаривал – усвоил урок.

К черту твой урок, едва не вырвалось у нее. Прикуси язык, Рапунцель.

– Она струсила.

Джетт покачал головой.

– Ты не понимаешь.

– Чего я не понимаю, так это того, как она упустила тебя из-за своего папаши-придурка. Чего я не понимаю, так это того, как ты можешь думать, что все видят тебя таким, каким видит он.

– По большей части так оно и есть, – сказал он, печально улыбаясь. – Таким люди и видят меня, как только смотрят на мое лицо и слышат, где я родился и вырос.

Нелла покачала головой.

– Я вижу тебя другим.

Разгадать выражение его лица она не могла. И пока они стояли, глаза его становились все темнее. Из окон юридической фирмы доносились звон бокалов и пьяный смех.

Наконец он улыбнулся.

– Ты говоришь, как Найджел.

– Держу пари, я и выгляжу в точности, как он. – Ее порадовало, что он улыбнулся, но что-то внутри нее разбилось. Он разговаривал с ней так, словно она была милой младшей сестренкой, которая только что покрасила ногти. Словно она все еще не видела его настоящего и не могла понять, о чем говорят взрослые.

– Не совсем, – сказал он. – Спустя несколько дней после того бала, когда мы работали над одним из его старых автомобилей, он сказал, что все можно починить, но не каждый способен понять как.

– Думаешь, он имел в виду тебя? – спросила Нелла. Вот-вот кто-то мог увидеть их и затащить в зал. Она уже пожалела, что они не остановились немного раньше.

– Не знаю. Но я часто думаю об этих словах.

А часто ли ты думаешь о моих словах?

– Что случилось с Найджелом?

Джетт вздохнул; его лицо отсвечивало золотом в льющемся из окна свете.

– Один из ребят украл украшения нашей приемной матери и сдал их в ломбард во Фримантле. Взрослые дети Венди и Найджела заставили их избавиться от нас.

– Мне жаль, Джетт.

– Не стоит. – Он поправил бабочку, и от этого жеста после истории о том, как он купил свой первый смокинг, в горле Неллы встал болезненный ком.

– Мне было почти восемнадцать. Найджел сказал, что я могу вернуться, когда получу права и накоплю достаточно на одну из его машин. Он сказал, что не отдаст ее мне