Актер - Крис Макдональд

– Думаешь? – спросил я. Повертел в руках пакетик; чувствовал я себя здорово – настолько, что залез в пакетик ногтем и занюхнул еще немножко.

– Естественно. Я для него просто марионетка.

– Но роль все равно выучил? – уточнила Анна.

Схватив со спинки дивана фиолетовый шарф, она начала наматывать его мне на горло. Я огляделся в поисках Нины, увидел, что она в дальнем углу кухни наперегонки с Пацанами глушит сидр из банок, и на секундочку ею загордился.

– Пригодится на кастингах. – Патрик не без усилий поднялся с дивана и побрел на кухню. Анна схватила с журнального столика чью-то меховую шапку и напялила мне на голову. Диван засасывал меня все сильнее, количество одежды на мне росло, и я все больше укреплялся в мысли, что не смогу встать. Анна принесла камеру и, рыдая от смеха, сфотографировала меня.

– Как думаешь, он прав? – спросил я сквозь три слоя шарфов. – Что это буду я?

Она не услышала. Возможно, я забыл открыть рот. А может, и глаза. Но мне было хорошо. И я знал, что все будет хорошо.

Весь следующий день я варился в коктейле из кетамина, лагера и чувства вины. Роль Гамлета у меня не отняли, но Джонатан хотел, чтобы я ее заслужил. Когда я попытался сесть за текст, слова рассыпались, словно колония муравьев таскала их по бумаге. Может быть, мое участие в вечеринке порадовало Нину, да мне и самому приятно было снова ощутить себя частью двадцать восьмой группы, но единственным моим преимуществом перед Патриком была целеустремленность, отсутствие «сытости», как выразилась Несс, а я умудрился лишить себя и этого. Нина предложила заесть похмелье сытным завтраком – я отказался и вместо этого, настежь распахнув мансардное окно, курил одну сигарету за другой в надежде, что январский воздух приведет меня в чувство, но вместо этого только схлопотал обострение сухого кашля, который с Рождества так и не отпустил меня до конца. В ту ночь я спал под окном без одеяла. Не думаю, что стремился заболеть, но в то же время – уже не знаю, кто во мне говорил, Гамлет или Адам, – я чувствовал, что заслуживаю наказания.

– Сегодня дадим рог Патрику, – объявил Джонатан в понедельник утром. – Акт пятый, сцена вторая.

Единственная общая сцена Гамлета и Лаэрта.

Первую часть, с Обаном, Патрик отработал уверенно, очень быстро, он словно врос в сцену корнями и говорил с нехарактерной для себя торжественностью. Но фирменное Патриково обаяние неумолимо брало верх: он, как обычно, пытался влюбить в себя зал. В висках все еще стучало после выходных, и, пока Патрик все сильнее очаровывался собственной игрой, я поглядывал на Джонатана и искал в его глазах скуку, разочарование, возможно, гнев, но его лицо оставалось пустым. Тогда я повернулся к последним рядам, отыскал Нину и скорчил рожу на ужимки Патрика, ожидая увидеть, как она произносит одними губами: «Это точно», но взгляд Нины был прикован к сцене.

Близилось время моего выхода, но тут Джонатан поднялся; его застывшее лицо напоминало африканскую маску. Я чуть не подпрыгивал на стуле, улыбаясь от предвкушения, потому что в игре Патрика не было ни грамма правды. Но брови Джонатана поползли наверх, глаза наполнились совиным удивлением, нет, хуже – отрешенным вдохновением, какое можно увидеть на картинах с религиозными сюжетами.

– Король Гамлет, – произнес он имя, которым нарек меня. – Такого я еще не видел. Король, каким он мог бы стать.

– Вы шутите? – громко сказал я. Все лица повернулись ко мне. – Он же снова заигрывает.

Джонатан с горящими глазами завел руки за голову.

– Ну не совсем, но… Это что получается, выпятил причиндалы – и сразу король?

– Оракул молвил свое слово.

– И вообще, эта сцена как под него написана. Посмотрим, как он справится с фрагментами, в которых у Гамлета едет крыша.

– Почти уверен, что у нас будет такая возможность, Адам.

– Да это просто херовая пародия!

Джонатан опустил лицо, скрывая улыбку.

– Ты знаешь текст, Лаэрт? – спросил он.

Я кивнул.

– Продолжим?

Моя истерика дала Патрику преимущество. Будь это боксерский ринг, он бы отправил меня в нокаут несколько раз еще до начала поединка. Он уже отработал хореографию для роли Гамлета – в отличие от меня, так что из соображений безопасности пришлось ее пропустить. Выгораживая меня, Патрик напомнил всем, что у меня было меньше времени на подготовку, чем сделал только хуже.

До конца недели меня отправили работать над сценами с Лаэртом самостоятельно. Меня мотало от праведного гнева до беспомощного смирения, напоминавшего о тех временах, когда я причислял себя к «плевелам». Тогда у меня, по крайней мере, была Нина, но в последнее время наши отношения стали натянутыми. Дома мы все еще смотрели кино, валяясь на ее кровати, слушали музыку – каждую неделю она покупала в ларьке с кассетами что-нибудь новенькое, – но с наступлением ночи над нами нависал дух целибата. Я имитировал приступ вдохновения, вызванный музыкой или чем-то еще, и использовал его как отмазку, чтобы сбежать наверх, где работал над сценарием или курил в окно.

В Церкви в те редкие минуты, когда я не закрывался в аудитории один или с Несс, чтобы порепетировать, мы изображали прежнюю дружбу, но в каждом нашем разговоре, будь то обсуждение «Гамлета», или обеденного меню, или даже обычно безопасное нытье по поводу Пацанов, которые опять слушают в раздевалке свое пацанское дерьмо, громче всего звучало то, что оставалось невысказанным. Нина все больше времени проводила в пабах с теми из однокурсников, кто был почти не занят в спектакле. Они заваливались в «Три угла» в два-три часа дня и сидели вплоть до девяти, когда я выходил из Церкви. Под действием алкоголя настороженность Нины ослабевала, и, хотя случались дни, когда она брала меня под руку и мы в уютном молчании шли от станции, гораздо чаще опьянение прорывало дамбу, сдерживающую ревность и обиду. Мы с Ванессой продолжали работать вместе и порой, выходя под вечер из студии, ловили на себе неприязненный взгляд Нины, улизнувшей из паба, чтобы тайком на нас посмотреть.

– Я всего лишь хочу сказать, что она два года тебя не замечала, – сказала как-то Нина, когда я зашел забрать ее из паба. В тот день мы с Несс работали над воображаемой сценой из детства Гамлета, в которой тот застает Гертруду и старого короля во время секса. – А теперь вы вдруг стали лучшими друзьями?

– Она мне помогает.

– Ну прямо мать Тереза.

Она сидела напротив, уткнувшись лбом в окно