Храмы веселья - Кейт Аткинсон

школы они вместе поступили в Кембридж и оставили по себе неувядающую память в женском колледже Гертон. Обе были кумирами однокашников – спортивные автомобильчики, наряды от модных портных, затейливые прически. Ширли единолично ввела в моду стрижку каре цвета воронова крыла, которую потом более или менее неудачно копировали все ее соученицы. Однокурсницы умоляли о разрешении прислуживать сестрам, быть у них на побегушках, сидеть у их ног перед угольным камином, поджаривая им крампеты[68] на медной вилке. И это только девушки. Юноши из мужских колледжей грозились самоубийством, предлагали геркулесовы подвиги, писали стихи. («Чудовищные», – говорила Бетти.)

Хоть сестрам и нравилось в Гертоне, они покинули альма-матер не оглядываясь. Орфей мог бы послать их спасать Эвридику из Аида.

Эдит была слишком полезна матери, чтобы та отпустила ее замуж, а Китти уже бросили на произвол судьбы, так что исполнение пиратских амбиций Нелли по проникновению в верхние эшелоны английского общества возлагалось на Бетти и Ширли. Она не успокоится, пока они не выйдут замуж за кого-нибудь, кто забрался на верхнюю ступеньку лестницы «Дебретта»[69]. Только дочери, не сыновья – насчет тех она будет рада, если они вообще женятся, хоть на ком. Особенно Рамзи.

Ширли в последнее время часто видели в обществе второго сына герцога, юноши по имени Ролло, которого Нелли усердно окучивала для блага дочери. Безрезультатно. Ширли говорила, что Ролло милый, но она видала более мужественных мужчин даже в кордебалете «Паласа». Она противилась матримониальным амбициям матери. Она хотела «стать кем-то». («Но ты же уже кто-то», – говорила Нелли.)

Нынешний поклонник Бетти, тот самый, с серебряным перочинным ножиком, не числился в «Дебретте». Он был канадский железнодорожный магнат-миллионер, что в глазах Нелли придавало ему определенный вес. Но, возможно, недостаточный. Для Нелли деньги без титула почти так же никуда не годились, как титул без денег. Война, к разочарованию Нелли, оборвала древние родословные. Сыновья и наследники, принесенные в жертву высшему благу, больше не могли жениться на Ширли и Бетти, а все деньги знатных родов теперь уходили на содержание имений.

* * *

«Лисья нора» на Уордор-стрит была любимым клубом Бетти: джазовое заведение с американским баром, ямайским оркестром и стеклянным полом, под которым переливались разными цветами огни. После полуночи здесь начиналась вакханалия. Она привлекала клиентуру, состоящую из богемных мужчин и женщин полусвета, а также людей всех цветов кожи и вероисповеданий, в дружеском хороводе, как Вавилон до смешения языков. Актеры кордебалета, все еще в полном сценическом гриме, часто являлись сюда прямо со своих выходов на бис и вливали в себя «бренди фэнси», будто умирали от жажды.

Гости любили Бетти. В иные вечера она не сходила с калейдоскопического танцпола ни на минуту от открытия до закрытия клуба. И Бетти, и Ширли превосходно танцевали, почти на профессиональном уровне, в отличие от Эдит, у которой были обе ноги левые. («А может, и все три», – говорила Бетти.) Сестры подумывали открыть танцевальную академию в одном из клубов: члены клуба платили бы дополнительно, чтобы научиться новейшим танцам или отработать уже знакомые. Нелли пока пережевывала эту идею, как корова жвачку. Ширли и Бетти сомневались, что она когда-нибудь ее переварит.

Нелли старалась держаться подальше от «Лисьей норы». Там она чувствовала себя старухой. Ей было комфортнее наносить случайные визиты за угол от «Лисьей норы», в «Фею», маленькое изящное заведение с претензией на изысканность. Здесь танцы были важнее всего, все хостессы набирались из лучших танцевальных школ, некоторые даже из мюзик-холлов, а еще в «Фее» был полностью женский оркестр и управляющая-женщина, которая носила мужской вечерний костюм, скроенный по ее великолепной фигуре. Мужчин отсюда не гнали, но женщины часто танцевали друг с другом – явление, нередкое и за пределами клуба, ведь война забрала с танцпола так много мужчин и не вернула обратно.

Бетти и Ширли знали о существовании клубов (возможно, более укромных), куда женщины ходили специально ради подобных вещей (Бетти и Ширли не возражали – они считали, что женщины должны держаться вместе), но «Фея» привлекала более благопристойную публику – довольно чопорные квикстепы и множество веселых извинений, когда танцоры путались, кто мужчина, а кто женщина.

Тут была стойка с холодными закусками, очень популярная – два шиллинга шесть пенсов за сэндвич, и с маслом, а не с маргарином. Бутерброды готовила всю ночь напролет в задней комнате женщина по имени Берта, глухонемая, у которой среди прочих предметов костюма неизменно фигурировало посудное полотенце – даже когда она шла домой.

Талант Ширли к шарадам пригодился в общении с Бертой. Ширли всегда мечтала о сцене. Нелли недоумевала. «Необязательно выходить на сцену, чтобы играть, – говорила она. – Жизнь – это одна длинная постановка». А комедия или трагедия – как посмотреть, верно ведь? Но Ширли стояла за нюансы. Ничего, потом поймет, мрачно говорила Нелли.

Их работа заключалась в том, чтобы каждый вечер проверять, всё ли в порядке, все ли на месте, достаточно ли денег в кассе, а затем оставалось только завести пружину и отпустить. Как заводную игрушку.

Только не сегодня. Когда Бетти и Ширли прибыли в «Фею», там творилась страшная суматоха. Большинство гостей стояли на тротуаре снаружи, будто зеваки на променаде. Тонкая струйка дыма поднималась откуда-то из недр клуба, и действительно, одновременно с Бетти и Ширли прибыла пожарная машина, шумно звеня всю дорогу от пожарного депо на Шафтсбери-авеню, – словно актер, чей выход назначен почти под занавес.

Занавес над драмой вскоре опустился, и жертвы оказались незначительными: угол кухни выведен из строя, и Берта обожгла руку, когда выворачивала ведро с пищевой содой на огонь.

– Умница, – с восхищением сказал пожарный, обращаясь к Ширли. – От воды все мигом заполыхало бы.

Пожарный, похоже, был старшим, отвечал за операцию, и Ширли ловила каждое его слово, а также цеплялась за его надежный локоть, утверждая, что нетвердо стоит на ногах от шока. Во время войны Ширли была слишком молода, чтобы оценить мужчину в форме с эстетической точки зрения. Теперь она достаточно повзрослела.

Берта сидела на тротуаре, и ей оказывала первую помощь медсестра из больницы Святого Фомы, постоянная посетительница «Феи». Неужели Берта устроила пожар? Может, посудное полотенце случайно взметнулось и задело огонь конфорки на плите? Берта немо, но энергично отрицала такую возможность.

Потребовалась длительная пантомима между Бертой и Ширли, чтобы выяснить подробности случившегося. Заднюю дверь открыла невидимая рука, когда Берта была поглощена приготовлением яичного салата для сэндвичей (она отчитывалась очень подробно). Конечно, она не могла услышать дверь, но ее насторожил мерзкий запах керосина. У