Храмы веселья - Кейт Аткинсон

и тот приводил его в ужас. Где-нибудь еще. В Сингапуре, возможно. Или в Шанхае. Рамзи жаждал путешествий и приключений. Романтика Востока и Леванта – Багдад, Марракеш, Бейрут, Алеппо. Каир! Не пошлая пародия «Сфинкса», а настоящий город, зловонный, шумный и красочный.

«Где живет Геррит?» – гадал Рамзи. Он представлял себе что-то убогое – мансарду, где кальсоны Геррита сохнут на ко́злах у газового камина, пока на плитке варится едкий кофе. Здесь же стоит мольберт с уродливой, незаконченной кубистской мазней. Рамзи, как ни старался, не видел ничего в абстрактном искусстве, хотя, если его спрашивали, выражал восторги и мог часами бормотать о «необходимой истине своего „я“» и тому подобном. В основном он держал свои филистерские мысли при себе. Он хотел убедить окружающий мир в том, что идет в ногу со временем.

Еще в комнате Геррита была бы неубранная постель с мятыми, засаленными простынями, в сплетении которых, возможно, все еще дремлет очередная любовница. Или, возможно, любовник. У Рамзи учащенно забилось сердце.

– Готово, дорогой, – внезапно сказал Геррит бодрым тоном медсестры, обработавшей пациента и потерявшей к нему интерес.

К тому времени, как Рамзи удалось разлепить веки, Геррит уже исчез, вернувшись в мир по ту сторону красного бархатного занавеса.

Рамзи встал – слишком быстро, – и ему пришлось снова опуститься на ящик, ожидая, пока кладовка перестанет вращаться.

Рамзи знал, что Геррит покупает наркотики в китайском ресторане на Риджент-стрит, но, когда сам пошел туда за тем же, официанты лишь безмятежно улыбались ему, будто глухие, и приносили еду: свинину чоп-суи, утку по-пекински и что-то студенистое (Рамзи даже не был уверен, что это едят). Он счел себя обязанным съесть все и надеялся, что, когда принесут счет, в него вложат хотя бы маленький бумажный пакетик с наркотиком, но нет, просто солидная сумма и тяжесть в желудке. «Рамзи, тебе там нечего делать», – сказал потом Геррит, словно ребенку.

До Геррита, до открытия гробницы Тутанхамона, еще до того, как Рамзи сослали в Швейцарию из-за больных легких, – когда он еще учился в школе – он навещал мадам Николаидис в подвальном кафе на Бейтман-стрит, где предлагались инъекции кокаина по десять шиллингов за раз. За дополнительные два шиллинга мадам учила, как делать инъекции самому, но Рамзи слишком боялся брать в руки шприц. Позже мадам Николаидис переехала в другое место, у противоположного от Ганновер-террас конца парка, и снова открыла тот же бизнес, теперь на дому. Клиентуру в основном составляли девушки из хороших семей, которые проскальзывали в ее гостиную на Риджентс-Парк-роуд и выскальзывали прочь.

Рамзи гораздо больше нравилось в безопасной гостиной мадам Николаидис с ее коврами, лампами и диванами, в которых тонешь, чем здесь, в кладовке «Сфинкса». Он ходил к мадам, как навещают из чувства долга ворчливую старую тетку. Однажды она угостила его чаем и пирожным – чем-то под названием «бугаца», но на самом деле это была просто корзиночка с заварным кремом, только называлась по-иностранному.

Рамзи продолжал сидеть с закрытыми глазами, сжимая голову руками и ожидая, пока перестанет колотиться сердце. Когда он наконец снова открыл глаза, то заметил что-то похожее на каблук туфельки, торчащий между двумя ящиками пива. Он медленно встал и отодвинул ящик. Это и впрямь оказалась туфелька, типа серебряных сандалий, которые носило большинство танцовщиц. Что такое могла делать здесь хостесса, чтобы потерять туфлю? Он не мог не представить себе, как кочегарская туша Геррита придавливает одну из сильфидообразных девиц к стене из пивных ящиков.

Рамзи вышел из кладовки с туфлей в руке в поисках ее владелицы и обнаружил, что музыканты уже рассаживаются по местам и настраивают инструменты и танцовщицы подтягиваются, треща без умолку: их карминовые губы еще свежи, пудра пока не запеклась кусками в складках усталых лиц. Они были как свежие цветы, которые к концу вечера поникнут, поблекнут. (Отличный образ, подумал Рамзи. Впрочем, я наверняка забуду.) «Добрый вечер, мистер Кокер… Добрый вечер, мистер Кокер», – щебетали девицы. Рамзи что-то буркнул в ответ. Он показал туфлю, и одна из девушек сказала:

– Ой, глядите, принц явился искать Золушку.

– Я подумал, может, это кто-то из вас обронил, – сказал он, но хозяйка туфли не объявилась.

Из воздуха сгустился управляющий-шотландец и сказал:

– Что-нибудь еще, мистер Кокер? Мы все уже готовы.

Все они жаждали от него избавиться. «Вали-ка ты нахер, пижон херов», – все еще болезненно отдавалось в мозгу.

Рамзи хлопнули по плечу: это явился Геррит в феске, готовый к вечернему наплыву веселящихся.

– Ну-ка выпей, – сказал он, протягивая Рамзи стакан воды. – И позволь, я приму вот это, – и отобрал у Рамзи туфлю, которую тот все еще сжимал.

У Пиноли

У Эдит было назначено свидание с любовником, и она пошла, хоть ей и нездоровилось. Пожалуй, они были самой неромантичной парой из всех посетителей ресторана «Пиноли» на Уордор-стрит.

Несмотря на относительно ранний час, в «Пиноли», как обычно, кипела жизнь. Можно было бы ожидать, что любовник предпочтет держаться в тени, но ему нравились людные, оживленные места. В этом плане он совершенно лишен стыдливости. Эдит думала, что однажды это его погубит. И все же часто именно наглецы выживают, а кроткие идут ко дну, верно ведь? Эдит не была кроткой, но рисковала пойти ко дну.

– Ты что-то сделала с волосами, – сказал он.

Это комплимент? Его хвала всегда была уклончивой. Эдит редко удостаивалась восхвалений от представителей мужского пола. «Бетти и Ширли досталась красота, – говорила Нелли, – а тебе мозги. В этом ты пошла в меня. Тебе бы следовало радоваться». Бетти и Ширли завоевали стипендии в Кембридж, напомнила Эдит матери. «И посмотри, какими дурами они оттуда вышли», – сказала Нелли.

У Эдит аппетит был «на нуле», о чем она и сообщила любовнику, подсев к нему. Он сейчас поглощал table d’hôte[64] за три шиллинга. Только что прикончил тарелку filets de hareng à la meunière[65], в то время как Эдит слегка пригубила суп crème chasseur[66], от которого ее лишь сильнее затошнило. Она с отвращением смотрела на сельдь – все эти крошечные косточки так и норовят застрять у человека в горле. В детстве, когда они еще жили в Эдинбурге, она подавилась рыбной косточкой. Она понятия не имела, от какой рыбы, но сельдь казалась главной подозреваемой. Нелли перевернула дочь вверх ногами и трясла, как копилку. Тщетно. В конце концов косточку извлекла медсестра в детской больнице. Эдит запомнила тряску, а не косточку. Любовник перешел к десерту и начал уничтожать bombe pralinée