Искатель, 2011 №2 - Станислав Васильевич Родионов

— Детсад, — сказал Макарыч.

— У меня пироги горят, — спохватилась Серафима и убежала на кухню.

Обсуждать ситуацию в ее отсутствие не годилось. Я не люблю обсуждать то, что не имеет смысла. Любовь же явление анархическое и пониманию не поддается. Почему ушла, почему обиделась, почему вернулась?..

Обычно в наших спорах вопросом номер один был правопорядок в стране. Тем более после очередной рюмки. Макарыч этот обычай не изменил, обратившись ко мне и Леденцову, как представителям власти:

— Граждане законники, как понимать, что кругом сплошные охранники? У школ, магазинов, офисов, гаражей....

— У каждого особняка по вооруженной морде, — добавил Эдик.

— И каждая квартира за железной дверью, — вставил Леха.

— Макарыч, — спросил я. — Ты хочешь сказать, что слишком много народу отвлекается на охрану?

— Нет, хочу сказать, что страна под замком и как бы арестована. Серега, за что?

Слишком серьезный политический вопрос, чтобы обсуждать его в подвыпившем состоянии. Помог Леха, если только помог:

— А народу все равно, арестован он или нет. Лишь бы доллары капали.

— Именно, — поддержал я. — У нас нет ни одного разумного общественного движения.

— Есть: борьба с мигалками, — заметил Эдик.

Леденцов ожил, поскольку речь зашла о милиции:

— Позорное дело! Шахтеры принесли в отделение милиции жалобу, что бандиты обложили их поселок налогом. Так у шахтеров заявление не приняли. Боятся мафии! Я, как опер, заявляю, что это отделение надо разгонять к чертовой бабушке, а начальство судить.

— А правозащитники помалкивают, — заметил Макарыч.

— Милиции никто не боится, в Бога не верят... Как там у Достоевского: если Бога нет, то все дозволено, — сказал я.

— Если есть олигархи, то все дозволено, — поправил меня Леха.

Мысль об олигархах Леденцов тут же развил:

— В фильме как говорят? Что вор должен сидеть в тюрьме... Добавлю: вместе с олигархом.

Серафима убирала грязную посуду и вмешалась в разговор как бы походя:

— Ребята, вы забыли про доброту.

— Добро должно быть с кулаками, — чуть ли не отчеканил Макарыч.

Серафима улыбнулась:

— Кулаки-то у нас есть — дело за добром.

Но дело оказалось за пирогами. Серафима внесла их — не побоюсь этого слова — в эмалированном тазу. Дух шел впереди нее. Горячие, пузатые, с корочкой... Все закуски были забыты как неуместные. Серафима положила каждому по пирогу размером и толщиной с дамский детектив. И присела отдохнуть:

— Ребята, бросьте политику. Вы наверняка знаете много веселых историй.

— Знаем, — согласился Леха. — Вот я посещаю бар «Уголек». Там постоянно обитает Вовчик по кличке «Телепат». Якобы прилетел на НЛО, хотя прописан в Малом Судорожном переулке. Так он рюмку двигает взглядом. К себе, конечно. Но только если в рюмке водка, а сухонькое, либо какую-нибудь бормотуху его взгляд не берет.

Все непроизвольно улыбнулись. Макарыч, у которого от пирогов, казалось, плечи стали еще шире, заговорил. Разумеется, непрожеванно:

— Знаю притчу. Один халявщик мечтал о халяве. Его научили прибегнуть к бутылке с джинном, который в ней сидит. Где же взять такую бутылку? Тоже подсказали: дело не посуде, а в колдовстве. Достаточно сказать трижды слово из тех букв. В своей квартире халявщик пустой бутылки не нашел. Отправился к магазину, купил бутылку, но не пустую, а с водкой. Двое мужиков помогли водку выпить. Халявщик загадал желание и трижды выкрикнул слово из трех букв. И тут же из бутылки вылез джинн — в фуражке и с резиновой дубинкой...

Серафима и посмеяться успела, и лишнюю посуду убрать, и свежих пирогов добавить. Белые брючки, белая маечка с простеньким принтом, распевный голос. Ей бы не здесь сидеть, а где-нибудь на лугу среди ромашек. Как это она умудрилась рекламировать прыщи?

— А со мной вчера в метро вышла философская история, — начал Эдик. — Стоит в вагоне бесхозная сумка. Пассажиры заволновались: что в ней? Бомба, наркота, расчлененка? Вызвали милицию. И что же там оказалось?

— Голова от трупа, — решил Леха.

— Доллары, — сказал Макарыч.

— Пустая, — предположила Серафима.

— Продукты, — попробовал догадаться я.

— Мочалка и мыло, — буркнул Леденцов.

— Все мимо, — сказал Эдик. — В красивой импортной сумке лежали два пакета с мусором.

— Чего же в этой истории философского?

— Я вот до сих пор думаю, куда и зачем везли этот мусор?

То ли от пирогов, от ли от водки лицо Леденцова покраснело. Он предстал как бы в цветном исполнении: волосы желтые, а лицо красное. Опер усмехнулся:

— Моя история будет повеселей, поскольку случилась в морге. Я ждал там патологоанатома, сидел на лежаке. Потом прилег, сморило меня после дежурства. А тут привели женщину опознавать тело мужа. В момент опознания женщина увидела, что соседний труп, то есть я, встал и потянулся. Говорят, я даже храпел. Она — в крик, а мне взыскание.

Мы помянули Петра. Ни Леденцов, ни Серафима нашей черной тайны не знали, но посмурнели за компанию. Леха, видимо, отвечая своим потяжелевшим мыслям, сказал вроде бы ни к селу ни к городу:

— Птицы — самые вредные животные. Они мне дом спалили.

— Особенно противны попугаи, — поддержал его Эдик. — Лезут в дела человека.

— Сойка вроде бы птица мирная, — вспомнил Макарыч, — а у меня на даче бритвенный прибор уволокла.

Леденцов не мог утерпеть, чтобы не привести эпизод из оперативной практики:

— Капитана Уважухина в стычках с братками ни нож не брал, ни пуля не задевала. А в отпуск отправился в деревню, так ему там петух глаз выклевал.

— А мне новую шляпку голубь так изгадил, что пришлось выбросить, — поделилась Серафима.

Память о Петре да разговор о птицах естественно повернули разговор на мистику. Леха сказал, удивляясь:

— Была голова, туловище... И нет. Исчезло?

— Исчезновение тела понятно, непонятно исчезновение личности, — вставил я.

— Допустим, душа бессмертна, — задумался Макарыч. Решит она вернуться. А куда? Тела-то нет.

— Например, если украли труп, — поддакнул Леденцов.

— Моя бабушка была колдуньей, — с гордостью сообщила Серафима. — Исцеляла травами и молоком от своей черной коровы. Но корова боднула какого-то начальника. Приехал участковый и корову застрелил.

Эдик сиял, вернее, пламенел оттого, что Серафима пришлась ко двору. Тем более что она внесла полуведерную емкость горячих сосисок. Плюс две банки горчицы да плюс водочка, Пир распиаривался. Серафима вышла на кухню, и ее не было минут пять. За это время Эдик аккуратно положил одну сосисочку себе на тарелку, Леха неаккуратно навалил их себе штук пять, Макарыч почему-то запасался горчицей, Леденцов уже насадил сосиску на вилку, а я открыл рот, чтобы откусить...

Но все замерли от топота. В комнату ворвалась Серафима и крикнула истошно:

— Стоп! Не ешьте!

Она подбегала к каждому, рывком отбирала сосиски и