Проклятый охотник: найти ведьму Пустоши - Елена Эйхен

Разум взывал: Глупая! Беги!

Но тело... тело плавилось в этом прикосновении. В его близости. В пугающем, запретном тепле.

Дыхание обжигало лоб. Я не смела поднять голову, чувствуя, как пылают щёки, горит спина, словно её пронзают тысячи раскалённых игл. Страх... и что-то ещё. Сладкое, предательское, пульсирующее под кожей. Хотелось одновременно вырваться — и вжаться в него сильнее. Исчезнуть в этом тепле, заглушающем боль и холод.

Ладонь медленно скользнула ниже — к лопаткам. Он прижал меня чуть плотнее. Пальцы коснулись кожи выше линии белья. Скользнули вдоль позвоночника вниз. Я вздрогнула, чувствуя, как по коже пробежали мурашки.

Взгляд — тяжёлый, проникающий — скользнул по растрёпанным волосам, задержался на раскрасневшейся щеке, спустился к обнажённой шее… и замер на губах.

Время остановилось. Воздух загустел. Дыхание Ванторна сбилось — или мне только показалось?

Он отпустил меня — и я едва удержалась на ногах. Один шаг назад — и между нами снова легла холодная стена. В его взгляде — ледяная бездна.

Ванторн развернулся и вышел.

Дверь захлопнулась за ним с громким стуком.

Я стояла посреди кабинета, дрожа всем телом, забыв, как дышать. Кожа, где ещё мгновение назад были его руки, пылала. Особенно спина — будто под ней тлел жар. Сердце колотилось в груди, как загнанное.

Что это было?.. Ни смысла, ни логики. Только оглушающая растерянность и странное, упорное тление внутри — тёплое, сбивчивое, не спешащее гаснуть, смешанное с остывающей паникой.

Минуту, другую, третью я собирала себя по кусочкам.

Пальцы дрожали, когда я, наконец, натянула платье. Каждое касание ткани к спине, где ещё жила память о его ладони, отзывалось лёгким вздрагиванием.

Я затянула шнуровку на груди — скрывая под ней всё сразу: нелепое бельё, жгущую кожу, тугую повязку.

Мир вокруг казался призрачным. Звуки — будто через вату. Всё стало тише. Дальше. Нереальнее.

Незнакомая служанка принесла новое платье. Уже? Так быстро… Без магии швеи тут явно не обошлось. Девушка не произнесла ни слова, не подняла глаз и почти сразу исчезла.

Ванторн не появлялся в спальне до самого вечера.

Я сидела у окна, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, тщетно пытаясь осмыслить произошедшее. Мысли путались, выводов не было.

Лишь вечером я услышала знакомые шаги — он вошёл, прошёл через комнату… ни разу не взглянув в мою сторону. Не прогнал, не вымолвил ни слова.

Спустя какое-то время послышались привычные звуки: шелест ткани, лёгкий скрип пола — он готовился ко сну.

Потом всё стихло.

Он лёг.

Ночь опустилась на замок.

Я устроилась на диване в кабинете, но сон не приходил. Мысли метались, сбивчивые, беспокойные — между мальчиком-чудовищем, странным, пугающим прикосновением Ванторна и тревожными разговорами за обедом о пропавших чародейках.

Рука ныла — тупо, глухо, как будто внутри нее поселилась отравленная боль. Под кожей пульсировали черные нити — живые, чужие.

И тогда… я снова услышала его.

Тот самый зов — глухой, полный боли и безысходности, доносящийся из запретного крыла. Он просачивался сквозь стены, сквозь тишину, сквозь мою усталость и страх. Вонзался в грудь, как тонкая игла.

Кто-то страдает. Здесь. Сейчас.

Как я могла уснуть, зная, что там, в темноте, заперт ребёнок — пусть и опасный — который дрожит от горя и зовёт… зовёт меня?

Всё остальное — страх, запреты, здравый смысл — отступило перед этим беззвучным криком.

Ведьма с моим даром не могла поступить иначе.

Целительница не отворачивается от боли. Даже если эта боль может её уничтожить.

Я встала, осторожно, стараясь не потревожить ни тишину, ни решимость. Холод каменного пола обжёг босые ступни.

Я выскользнула из кабинета и шагнула в темноту, ведомая зовом, что не отпускал.

Тени замка сомкнулись за мной.

***

Тяжёлая дверь в запретное крыло захлопнулась за мной с глухим, тревожным звуком. Я опустилась спиной к холодным дубовым доскам, стараясь унять сбившееся дыхание. Воздух был насыщен терпким ароматом эфихордры и пылью старого камня — острым, древним, как само это место.

«Глупая, глупая Стрекоза», — мысленно укоряла я себя, прижимая ладонь к груди, будто могла этим остановить дрожь. Рисковать из-за детского плача? В самом логове охотника? Но этот зов... он впивался в самую суть, задевал ту часть души, что всегда отзывалась на чужую боль — вопреки запретам, страху и здравому смыслу.

Я пришла на зов. И не могла иначе.

Дверь, которую я искала, была совсем близко. Я остановилась перед ней, затаив дыхание.

Кто же ты, малыш?

Из-за двери донёсся нечеловеческий рык. Холод пробежал по коже. Я осторожно прижалась ухом к древесине, прислушиваясь.

— Эй... — прошептала я. Голос предательски сорвался. Я сглотнула, пытаясь унять дрожь, и