Восточная прогулка - Марина Серова

— все пять патронов. 357 Magnum на месте. Это был мой партнер. Самый честный. Он не предаст, не усомнится, не испугается. Он просто выполнит приказ. В этом была какая-то древняя, простая справедливость.

Закрыв глаза на секунду, я представила Ковальчука. Не как абстрактного злодея, а как конкретного противника. Бывший офицер разведки. Самый дорогой. Самый чистый в работе. Он не будет врываться сломя голову. Он войдет тихо, как призрак. Будет слушать, оценивать эхо. Он знает, что цель — испуганный журналист, забившийся в угол. Но его подготовка заставит его проверить каждый шаг. Он будет двигаться от укрытия к укрытию, сливаясь с тенями, как и я. Он — мое зеркальное отражение, только лишенное сомнений и моральных границ. Та же школа, те же навыки, но направленные на другую цель. В этом был особый, горький цинизм ситуации: два продукта одной системы, сошедшиеся для взаимного уничтожения в этом заброшенном склепе. Он — идеальный хищник. Я — идеальная охрана. Столкновение было неизбежно, и в нем не могло быть полупобед. Только полное уничтожение одной из сторон.

Я замерла в своей нише, вжавшись спиной в холодный металл. Дыхание стало медленным, почти незаметным. Сердцебиение, которое сначала учащенно стучало в висках, постепенно успокоилось, войдя в ровный, экономичный режим. Я выключила все лишнее: страх, усталость, даже злость на Лидию. Оставила только холодный расчет, зрение, натренированное выхватывать малейшее движение в полутьме, и слух, обостренный до предела. Я стала частью склада. Частью его тишины, его холода, его векового ожидания.

И в этой тишине начал работать мозг, подводя итоги. Если я умру здесь, в этой ржавой коробке, тетя Мила так и не узнает, почему я всегда отказывалась от ее пирогов с капустой. А ведь причина была до смешного простой: в детстве в лагере меня стошнило от них после купания в холодной речке, и с тех пор вид тушеной капусты вызывал стойкое отвращение. Но я никогда не говорила ей об этом, потому что не хотела обижать. Вот такие глупые, человеческие тайны уносят с собой в могилу.

А еще генерал, мой отец, так и не получит того звонка, которого, я знаю, ждет. И в этом была моя маленькая, детская месть ему, затянувшаяся на всю жизнь. Ирония судьбы: погибнуть, защищая того, кто пишет правду, в то время как твой собственный отец десятилетиями выстраивал карьеру на умолчаниях и приказах. Все это проносилось в голове быстрыми, отрывистыми картинками, не вызывая эмоций. Просто констатация фактов. Биография в паре абзацев. Ее можно было бы выгравировать на скромной табличке: «Женя. Телохранитель. Сделала, что могла».

Но я не собиралась умирать. Во мне закипала не ярость, а спокойная, ледяная уверенность. Я переиграла их на этапе планирования. Заманила сюда. Выбрала поле боя. Теперь оставалось только дождаться гостя и встретить его по всем правилам гостеприимства моей школы.

Время растянулось, стало вязким и тягучим. Каждая капля воды, падающая вдалеке, звучала как удар молотка. Сквозь щели в стенах пробивался слабый дневной свет, рисующий на полу пыльные полосы. Я считала секунды, превращая их в минуты. Час, данный нами Ковальчуку, должен был подойти к концу.

И тогда в кармане моих тактических брюк, прямо под кобурой, слабо, но отчетливо дрогнул телефон. Один короткий импульс. Я даже не шевельнулась. Но уголок моего сознания, не занятый слежкой за противником, зафиксировал и проанализировал этот сигнал. «Орбита чиста. Гроза началась».

Значит, Гром сделал свое дело. Юридический щит поднят. Теперь, что бы здесь ни произошло, Лидия Воронцова не уйдет. Ее ждут не офшоры и карьерный рост, а долгие беседы в комнатах с решетками на окнах. В этом была особая, не лишенная злобной иронии, справедливость. Дима работал с нематериальным — с информацией, байтами, репутациями. Он разбирал врага на атомы в виртуальном пространстве. А мне предстояла грубая, физическая работа по нейтрализации самого опасного инструмента этой системы. Он обеспечил развязку. Моя задача — дожить до нее.

Мысль об этом не добавила мне адреналина. Наоборот. Она стала тем последним грузиком, который перевесил чашу внутренних весов в состояние абсолютного, безразличного хладнокровия. Все сомнения, вся посторонняя шелуха — отпали. Оставалась чистая, простая цель: тот, кто в темноте. Устранить. Система уже ранена Громом. Осталось вынуть нож.

Я еще глубже растворилась в тени, став частью ржавчины, частью холода, частью напряженного ожидания старого склада. Я смотрела в непроглядную черноту между стеллажами, туда, откуда должен был раздаться следующий звук. И ждала. Ждала, когда охотник, уверенный, что он все еще преследует добычу, сделает шаг, который поставит его в мои прицельные рамки.

Тишина вокруг сгустилась, стала вязкой и тяжелой. Даже вечное эхо капель где-то в трубах стихло, будто и они затаились. Я не дышала. Сердце билось медленно, ровно, питая мозг и мышцы кислородом, без лишней суеты.

И тогда я услышала. Не снаружи. Внутри. Легкий, едва уловимый скрежет металла о бетон где-то слева, в дальнем конце зала, не со стороны входа, через который мы вошли. Черт. Он нашел другой лаз. Опытный ликвидатор не стал бы лезть в очевидную дверь. Он обошел здание, нашел какую-то вентиляционную шахту, разобранный проем — и проник внутрь тихо, с неожиданного направления.

Противостояние началось. Тихо. Без объявления.

Мои пальцы сами собой обхватили рукоять оружия. Я не шевельнулась, лишь глаза сузились, пытаясь пронзить полумрак. Где-то там, среди лабиринта стеллажей, тень отделилась от тени и замерла, прислушиваясь. Охотник вошел в ловушку. Теперь оставалось только дать ему пройти чуть глубже.

Глава 20

В Москве, в квартире, больше похожей на серверную или кабину пилота стратегического самолета-разведчика, Дмитрий Громов не спал уже вторые сутки. Это было его нормальное состояние при решении сложных дел. Три монитора, образующие полукруг, освещали синевой его усталое, небритое лицо. Воздух был сухим и теплым от постоянно работающего оборудования, гудевшего ровным, низким гулом. На столе, заваленном проводами, внешними аккумуляторами и разобранными платами, стояла кружка с холодным чаем. Дима не пил кофе перед работой — ему нужна была не судорожная энергия, а ледяная, математическая ясность ума. Его пальцы порхали над механической клавиатурой, печатавшей с тихим, удовлетворяющим щелчком.

На центральном экране висела карта Владикавказа. На ней — две метки. Зеленая, статичная, в квадрате промзоны: их цифровой призрак, запущенный Димой по виртуальным вышкам. И красная, пульсирующая, — реальный маячок на зашифрованном телефоне Ковальчука. Дима называл свои инструменты с черным юмором: «отмычка для совести», «сканер пороков», «прослушка для предателей». По сути, это были тонкие, невидимые программы-агенты, которые он умело