Восточная прогулка - Марина Серова

над каждым суставом. Черт. Дима был прав на все сто. Это не просто наемник, не «стрелок» с района. Это высококлассный, отполированный до блеска инструмент, бывший спецназовец, помнящий каждую букву, каждую запятую в учебнике по скрытному перемещению в закрытых помещениях. У него нет страха, нет спешки, нет эмоций, мешающих работе. Есть только задача. И он ее методично, неотступно выполняет, считывая пространство так же, как и я. Только он ищет испуганного журналиста, забившегося в угол, а я — его. Мы играли в одну и ту же игру, только с разных сторон доски.

Мои пальцы, обхватывающие рукоять пистолета, не напряглись. Наоборот, они стали еще более расслабленными, почти вялыми, но это было обманчивое состояние пружин во взведенном состоянии. Напряжение было смертельно в такой момент. Оно сковывало, замедляло реакцию, заставляло мышцы дрожать от статической нагрузки. Нужна была податливая, живая, упругая готовность, как у кошки перед прыжком, когда каждое волокно заряжено энергией, но внешне — полная расслабленность. Я мысленно проверила положение оружия, не двигая им. Палец лежал вдоль ствольной коробки, не касаясь спускового крючка. В темноте, при резком движении, случайный, рефлекторный выстрел мог ослепить вспышкой в полутьме, выдать позицию грохотом, убить кого угодно, только не цель. Выстрел должен был быть осознанным. Единственным. Точно рассчитанным. Я мысленно прочертила сектор обстрела: от моего угла, от этой балки, до дальнего стеллажа было метров пятнадцать. Прямой выстрел, никаких препятствий, если он выйдет на эту линию. Но он не выйдет. Он не дурак. Он будет двигаться от укрытия к укрытию, используя массивные стеллажи как прикрытие, выигрывая время на оценку. Значит, придется подпустить его ближе. Очень близко. На дистанцию, где револьвер из оружия дальнего боя превращался в дубинку, а главным аргументом становились руки, ноги, локти и воля.

И тут, как назло, сквозь ледяную броню концентрации пробилась мысль об Артеме. Он сидел там, за толстой, обитой жестью дверью холодильной камеры, в полной, абсолютной темноте, сжимая в потных, замерзших ладонях тяжелый гаечный ключ — свое жалкое, последнее оружие отчаяния. Его страх был почти осязаем. Я чувствовала его сквозь стены, сквозь металл, как волну панического, живого тепла в этом ледяном, мертвом помещении. Он боялся не только за себя. Он, как это ни парадоксально, боялся за меня. Боялся, что я не выдержу, что сорвусь, что подведу, что умру, и тогда его участь будет решена. И в этом его страхе, в этой перевернутой логике жертвы, которая переживает за своего защитника, была какая-то дикая, щемящая ответственность. Он, беспомощный, запертый в ледяной клетке, чувствовал себя виноватым за то, что я сейчас рискую из-за него. Эта мысль пронзила мое ледяное спокойствие тонкой, острой, почти физической иглой. Мне вдруг отчаянно, до боли в сжатых челюстях, захотелось, чтобы он не сдался. Чтобы не закричал в самый неподходящий момент, не выдал себя судорожным кашлем или нечаянным стуком ключа о бетонный пол. Его тишина, его выдержка были теперь частью моего тактического расчета, таким же важным фактором, как толщина стен или расположение стеллажей. И я внезапно, с кристальной ясностью, поняла всю сюрреалистичность, весь абсурд ситуации: я, профессиональный телохранитель, ставший частью ржавого стеллажа, практически молилась о хладнокровии своего же клиента, запертого в ледяном ящике. Ирония судьбы была бы слишком жирной, слишком дешевой, если бы все закончилось из-за его нервной икоты или случайного чиха.

«Держись, журналист, — мысленно прошептала я в пустоту. — Держись ради нас обоих».

Послышался слабый звук, охотник переместился. Теперь он был левее и, что критично, кажется, ближе. Тот же аккуратный, пробующий скрип, но чаще. Он двигался. Я приоткрыла глаза, стараясь не моргать, чтобы не упустить малейшее движение, малейшее изменение светотени в полутьме. Свет в помещение проникал только сквозь щели в стенах и дверях, создавая призрачные, серые полосы на полу и нижних ярусах. Все выше было погружено во мрак. И из этого мрака, из дальнего прохода между стеллажами, метнулся короткий, колючий, неестественно яркий луч света. Не фонаря, который светит постоянно, слепя и выдавая носителя с головой. А тактической вспышки — короткое, ослепительное цоканье, которое выхватывало из темноты ровно один кусок пола, один угол стеллажа, один возможный угол для засады и тут же гасло, не давая глазу привыкнуть и засечь источник. Это был профессиональный, умный прием. Не светить постоянно, становясь идеальной мишенью. А «ощупывать» пространство короткими, болезненными уколами, как слепой щупает тростью дорогу, отдергивая ее после каждого касания. Свет был холодным, белым, безжизненным, без теплых оттенков. Скорее всего, от прибора ночного видения с инфракрасным осветителем, невидимым для обычного глаза, но дающим картинку в окуляре. Значит, у него есть прибор ночного видения. Или как минимум мощный тактический фонарь с режимом стробоскопа и фильтром. Это усложняло задачу. Я могла быть слепой на долю секунды в момент вспышки, теряя его из виду. Но и это давало мне ценную информацию. Он не просто брел на ощупь. Он методично проверял проходы, ища засаду, ловушку, неожиданность. Он не верил в простоту этой работы. Его опыт, его паранойя подсказывали ему, что что-то не так. Что цель, которая звонила в панике, слишком удобно вышла на связь. Что место слишком подходящее для засады. Он был настороже. И это делало его еще опаснее, но и предсказуемее в его осторожности.

И тогда он сделал ход, который я не просто заметила, а мысленно, с холодным уважением, отметила. Где-то в пяти-шести метрах от моей позиции, но в стороне от того прохода, где он только что светил, с глухим, пластиковым, но отчетливым стуком что-то небольшое и тяжелое упало на бетонный пол и, подпрыгнув, покатилось, издавая сухой перекатывающийся звук. Приманка. Пустой патронный магазин, кусок металлической трубы, камень — что-то подобное. Классика спецназовского тренинга. Бросить шум в сторону, чтобы выманить противника, заставить его инстинктивно обнаружить себя, выстрелить на звук или, что еще хуже, невольно сменить позицию, выдав себя шорохом. Я даже не повернула голову. Мои глаза, уже привыкшие к темноте, оставались прикованными к тому месту, откуда пришел последний луч света, к той щели между стеллажами, которая теперь была черным прямоугольником. Там, в глубине этой черноты, что-то шевельнулось. Скорее, сама тень на мгновение изменила свою плотность, сгустилась, приобрела чуть более четкие, вертикальные очертания. Он стоял там, прижавшись к металлической стойке стеллажа, абсолютно невидимый в своей черной экипировке, и слушал. Вслушивался в тишину, растянутую как струна, ловил малейший отзвук, любой звук, который подтвердил бы, что в помещении есть кто-то еще, кроме него и воображаемой перепуганной добычи.