Пуля от Ван Гога - Алексей Викторович Макеев

– О вентиляции.

– Это не я ее открыл! – поспешно выпалил Павел.

– Я верю. Вы проверяли, что там внутри?

– А там что-то было? – удивился он. – Я не знал. Даже не подумал бы.

Эмоции вполне искренние. Похоже, период бравады и безудержного вранья для Гордеева закончился.

– Нет, там ничего не было, – разочаровал парня Гуров и продолжил засыпать его вопросами: – Что-нибудь произошло экстраординарное, пока вы находились в туалете? Заходил кто-то необычный? Вообще были какие-то посетители?

– Не-а, совсем никого. Помню, я еще такой довольный сидел, а то вечно сортир переполнен, кабинку не дождешься. А уж какую «атмосферу» создадут! И тут нате вам – весь нужник в моем полном распоряжении. Никто не гадит, не торопит, все толчки свободны.

На месте Павла любой был бы доволен, но вот на месте полковника радоваться не приходилось. Вентиляция, открытая в день преступления, – весомая зацепка, которая подтверждала наличие умысла и могла привести к раскрытию неизвестных доселе элементов плана, построенного преступником. Плана, сорванного Павлом, который так не вовремя засел в мужской комнате.

– Хотя было кое-что, – без особой уверенности произнес Павел. – Но это случилось до того, как я вошел в сортир.

– Не важно. Рассказывайте! – Гуров весь превратился в слух.

– Открываю я туда дверь… то есть дверь в туалет… а эта мне навстречу выскакивает и такая: «Ой, простите, ошиблась!» А потом бегом в женский. Вот и все.

«“Эта”! Блестящее описание! У него что, язык отвалится, если сразу назовет имя?»

– Кто? О ком вы говорите?

– Училка.

Тайник соорудила женщина, которая первой выбыла из списка подозреваемых и у которой имелось блестящее алиби на момент выстрела. Может быть, слишком блестящее? Невиновный редко обладает идеальным алиби.

– Павловская? – машинально переспросил Гуров, хоть и понимал, что выглядит глупо: других учительниц в здании «Пост-Москвы» не было.

– Она, – подтвердил Павел.

* * *

Зачем женщине тайник в мужском туалете? Зачем вообще этой безобидной с виду, почтенной даме понадобилось открывать вентиляцию? Гуров терялся в догадках.

Портретный зал наполняла идиллическая тишина. Прислонившись к оконной раме, мирно дремала Елена. Вела себя именно так, как и ожидал Гуров: ее постепенно отпускал стресс, возбужденность угасала, отчего усталость, неизбежная после перенесенной встряски, захватила власть над телом и разумом. Вообразить нельзя, насколько Рябова измотана.

Здесь же, шагах в двадцати от спящей соседки, находились Павловская с Авериной, по-прежнему босые, которые стояли друг напротив друга и синхронно выполняли загадочные пассы руками. Узнаваемые медленные, плавные движения говорили о том, что подруги занялись дыхательной гимнастикой цигун. Точнее, занялась Ирина Васильевна, а Полина подхватила, и теперь старшая выступала в роли наставницы, жестами инструктируя младшую. Обе не проронили ни звука, оберегая сон Рябовой, но с появлением полковника Павловская нарушила молчание.

– Не трогайте ее, пусть поспит, – шепотом попросила она, заметив, как Гуров смотрит на женщину в синем платье.

– Помнится, вы говорили, что немного знакомы с ее книгами.

– Верно, – закивала Павловская.

Предоставив увлеченную цигуном Полину самой себе, учительница отложила гимнастику, чтобы не запыхаться, и села на скамью.

– Знаете, что странно? – Полковник подсел рядом и доверительно подался вперед. – Я посетил сайт Рябовой и не нашел на нем упоминания о ее самой первой книге. Интересно, с чего вдруг такое равнодушие к «первенцу»? Я бы, наоборот, носился с первой книгой как курица с яйцом, гордился бы каждой страничкой.

– А я знаю, она мне рассказала. – Павловская сложила руки на животе, как бы даже приосанилась, и расплылась в улыбке. Учительницу распирало от гордости, что она посвящена в секрет писательницы. – Видите ли, я тоже много раз заходила к ней на сайт и тоже удивлялась, что о ее первой книжке там ни слова ни полслова. И вот сегодня я набралась смелости и спросила у Леночки, с чего вдруг такое равнодушие.

– Надеюсь, Елена Владимировна не обидится, если вы передадите ее ответ мне? – Гуров деликатно подталкивал Ирину Васильевну к откровенности.

– Уверена, ничего плохого в том нет. Хотя вам лучше не упоминать об этом в разговоре с ней. Дело в том, что Леночка просто-напросто стыдится своей первой книги, считает ее неудачной.

– Неужели? Но вы-то восхищались!

– Искренне восхищалась, – подтвердила учительница. – На мой вкус, книга великолепна. Видите ли, Леночка выросла как писатель, поднялась в своем мастерстве, поэтому излишне критично расценивает свои ранние публикации. В «Неземной живописи», с ее слов, мало фактов, зато сплошь абсурдные необоснованные гипотезы, много эмоций и много «воды».

– Сурово, скажу я, – удивленно покачал головой Гуров. – Она крайне требовательна к себе.

– Чрезмерно! – поддакнула Ирина Васильевна. – Знала таких ребят в школе, с ними очень трудно работать. Перфекционизм доводит их до нервного срыва.

Жестом Павловская попросила полковника задержаться и, достав смартфон, принялась искать в коллекции изображений. Поразительно, как ее телефону хватало памяти хранить столько фотографий и скачанных из интернета картинок. Среди них, естественно, нашлась и парочка снимков раскрытой «Неземной живописи». На страницах размещались репродукции картин Андрея Соколова, Бориса Серебровского и других художников. Попавший в кадр колонтитул оповестил, что глава шестая называется «Марс в иллюстрациях и на холстах».

Пока Гуров разглядывал картинки, Павловская приняла сосредоточенное выражение и осторожно осведомилась:

– С Ольгой Борисовной все в порядке?

– Нет, не в порядке, но ей уже лучше, – честно ответил Гуров.

– Как вы думаете, почему было совершено это преступление?

Не хочется верить, что она каким-то образом вовлечена в убийство художника, но учительницу действительно что-то беспокоило.

– Пока рано делать выводы, – ушел от прямого ответа полковник. – У меня есть несколько версий, но я не вправе поделиться ими, вы же понимаете.

– Я понимаю, но мне хотелось узнать только, это корысть или нечто более глубокое. Знаете, как у Достоевского. Вечный, жестокий вопрос: «Тварь я дрожащая или право имею?»

– Горький переформулировал этот вопрос удачнее: «Чив я или не чив?», – пошутил Гуров, возможно, неуместно.

Какое-то время печаль не покидала ее лица, но затем в глазах мелькнула искорка. Женщина поняла, что Гуров говорит о сказке про хвастливого воробышка, по вине которого мама-воробьиха осталась без хвоста. Широкое, доброе лицо Павловской разгладилось и расплылось в улыбке. Ирина Васильевна беззвучно рассмеялась, тряся телесами.

– Простите! Грешно так смеяться, когда рядом покойник, – оправдывалась она, – но вы удивительно приятный собеседник. Умеете поддержать, когда человеку плохо и тоскливо.

– Вам нельзя тосковать, – с шутливой строгостью запретил полковник. – Вы здесь очаг бодрости и хорошего настроения, от вас заряжаются позитивом Аверина и Рябова.

Ирина Васильевна, польщенная, опять затряслась и клятвенно пообещала «сохранить заряд веселья». Глядя на нее, добродушную, задорную, преисполненную оптимизма, Лев Иванович думал, как изменилась бы ее жизнь, если