Пуля от Ван Гога - Алексей Викторович Макеев

Взгляд расширенных глаз нервно ощупывал лицо полковника.

– Про удаление пороха хлоркой я придумал, чтобы вы себя выдали, – признался Гуров. – На самом деле обычной воды с мылом достаточно. Но материальные улики против вас все равно имеются. Следы черного пороха обязательно обнаружатся на рукавах платья. А есть еще и другой рукав – пожарный. Пускай револьвер вы протерли, но отпечатки пальцев с рукава вряд ли успели стереть. Да и вряд ли даже подумали об этом.

Покрытые хлорной пеной руки пробила дрожь, они медленно опустились под струю воды. Один из рукавов сполз вниз, и синяя ткань моментально намокла…

– Так глупо, – проронила Елена. – Все еще пытаюсь уйти от наказания, будто это возможно. – Она опустила голову, но сразу же подняла ее и взволнованно заявила: – Я не хотела его убивать! Револьвер выстрелил случайно. Я и представить не могла, что он заряжен. Вы мне верите?

– Верю. Пройдемте, вы мне все подробно расскажете.

Она замялась.

– Страшно. Там люди. Что они со мной сделают?

– Ничего, Лена. Они просто будут смотреть на вас и удивляться, что такой хороший, приятный человек оказался в столь ужасной ситуации.

– Не хочу, чтобы на меня смотрели…

– Не думайте сейчас об этом.

Она смыла с рук остатки геля, источавшего хлорный запах, затем долго и усердно умывала лицо, пока оно не покраснело. Руки тряслись, и бумажное полотенце никак не хотело отрываться. Гуров помог оторвать парочку.

– Я готова. Вы не волнуйтесь, я не убегу и не запрусь в кабинке. Не хочу убегать. Да бежать-то и некуда. Знаете, я даже рада, что все закончилось и можно признаться. Но я не хочу, чтобы они меня осуждали… Вы – другое дело. Вы очень понимающий. А они… они хорошие люди и были добры ко мне, особенно Ирина. Что теперь они обо мне подумают?

Ответов у Гурова не нашлось.

– Крепитесь! Придется принять их осуждение.

На самом деле никто не обратил внимания на то, как Рябова с Гуровым прошли в пейзажный зал. Все по-прежнему толпились в фойе, наблюдая за подъемом решеток, слушая разговоры ремонтников и присматривая за окружившими здание оперативниками. Павел жался к похожему на монументальное изваяние Алексу. Нетерпеливо притопывая каблучком, Полина держалась за руки с Ириной Васильевной. Ольга одиноко стояла в отдалении, не нуждаясь в компании и смиренно размышляя, вероятно, о предстоящем аресте.

Бросив беглый взгляд в сторону фойе, Гуров слегка пожалел, что парадный вход в здание «Пост-Москвы» обращен на север и поэтому скрывался в тени, солнце не проникало через дверь. Будь расположение фасада иным, сейчас бы сквозь освобождаемые от решеток окна лился поток солнечного света, омывая и облагораживая фигуры, которые вертикально застыли у входа.

Зато окна пейзажного зала смотрели на юг, пропуская внутрь лучистое тепло, похожее на прозрачнейший поток оливкового масла. Помещение прогрелось, насытилось светом. На стенах радушно мерцали зрителям панорамы красных виноградников, горы Сент-Виктуар и обильно политых дождем хлебных полей Овера. Здесь, в окружении убаюкивающих ландшафтов, удобно и спокойно поговорить о случившемся.

* * *

Множество косвенных улик указывало на Елену Рябову изначально. Ольга мимоходом отметила, что убийце проще вернуться из коридора либо в «московский» зал, либо в зал набидов, а ведь именно там, у набидов, преступница находилась накануне выстрела, что зафиксировано видеокамерой. Затем Елена надолго исчезает с записи камер. Со слов Рябовой, она находилась у окна.

На первом же допросе она непонятно зачем сказала, что была в зале одна, как если бы пыталась объяснить отсутствие алиби, хотя на тот момент никто другой не думал, что нуждается в алиби: все верили в версию со сбежавшим вандалом.

Приплюсуем тяжелую нервную реакцию на смерть Святского, сильнейшее потрясение. Шокированная произошедшим, Елена страдала и не находила себе места, пока, вконец уставшую, ее не сморил сон. Гуров легкомысленно списал ее поведение на сверхвысокую чувствительность, тончайшее устройство психики, отреагировавшей на смерть человека столь бурно. Да, подобные люди существуют, причем в первую очередь чего-то подобного ждешь от женщины.

Далее Лев Иванович отметил, как Елена беспокоилась из-за признания Павла, отрицала его виновность, стремилась убедить Гурова, что парень этого не делал. Кто-кто, а Рябова точно знала, что гневные вопли мнимого художника – самооговор. Если бы в тот момент полковник заявил, что намерен арестовать Гордеева, то Рябова наверняка бы сломалась. Но Лев Иванович, поглощенный подозрениями в отношении Дементьевой, ничего не понял, успокоил Елену. Посчитал, что сердобольная женщина переживает за нервного юношу, подозревать которого отказывается. И писательница продолжила игру в молчанку.

После по тем же причинам Елена прибежала посмотреть, как Ольга заперлась в сортире. И вновь Рябова была готова признаться, теперь-то Гуров это прекрасно видел. Она не желала повесить свое преступление на другого. Елена не киллер, не матерый рецидивист, она не смирится с мыслью, что за нее понесет наказание невиновный. Но полковник объявил, что Дементьеву не подозревает, и необходимость в признании вновь отпала. Гурову пришлось так сказать, чтобы среди «пленников галереи» не поползли разговоры, слухи, способные спровоцировать агрессию в отношении Ольги.

Конечно, главную подсказку давала картина с мадам Жину. Прекрасная двуличная арлезианка не та, кем кажется. Елена не собиралась верить Ван Гогу, полагала, что он носил розовые очки. И как следствие предпочла работу Гогена, где Жину показана хитрой пронырой. Образ плутовки казался ближе, а романтизированный портрет кисти Винсента воспринимался как маска, под которой дамочка скрывала истинное лицо. А как иначе? Ведь Рябова сама носила маску!

Изначально две вещи смущали полковника. Во-первых, в девяти случаях из десяти убийца и жертва хорошо знают друг друга. Во-вторых, убийству всегда предшествует череда других преступлений, пусть меньшей тяжести, порой незначительных с виду проступков. Относилось ли сказанное к Елене Рябовой? Поначалу никакие факты на это не указывали, но затем стали накапливаться недвусмысленные свидетельства.

Чтобы не городить лишней лжи, Рябова призналась, что Святский отрицал самоубийство Ван Гога, чем показала свою осведомленность об исследованиях художника. Помнится, Гуров сказал: «Святскому ваша дотошность понравилась бы». Она ответила: «О да, нравилась». Никаких «бы». Это не оговорка, они с художником знали друг друга, и он высоко ценил ее как исследователя, консультировался с ней, посвятил в ход своего исследования. Делился тем, чем не делился даже с Ольгой, которую вожделел.

Знал ли он настоящее имя Рябовой? Вполне возможно, но в переписке она пользовалась вымышленным. Наверное, Елена придумала себе псевдоним Аэлиты Торис еще в ту пору, когда работала над