Пуля от Ван Гога - Алексей Викторович Макеев

Елена закрыла глаза и процитировала по памяти:

Я первая и последняя.

Я почитаемая и презираемая.

Я блудница и святая.

Я жена и дева.

* * *

Обычная ситуация на допросе. Гуров слышал обвиняемую, она его слышать отказывалась. Настало время задать Елене главный вопрос.

– Как я понимаю, вы хотели выкрасть револьвер не ради денег?

– Спасибо, что понимаете. Правда, я вам благодарна за понимание. Годами я грезила приобрести нечто ценное, связанное с гениальными мастерами прошлого. Спала и видела, как случайно на барахолке отыщу по дешевке полотно, эскиз, личные вещи великой исторической и культурной ценности. Тщетно. Разумеется, случайно ничего подобного найти нельзя, так везет немногим. Моих доходов хватало лишь на мелочовку, историческая ценность которой была невелика.

Гуров не прерывал признание новыми вопросами. Он на удивление ясно видел мотивы Рябовой, которая раскрывалась все больше. Разумеется, она не смогла себя контролировать, когда поняла, как легко заполучить оружие, убившее Ван Гога.

Итак, обыск купе прошел неудачно. Наверное, потому, что женщина торопилась. Тогда она выяснила расписание работы Олега в «Пост-Москве», чтобы встретиться с ним и проследить, где он держит наган. Узнав, что куратор появится в галерее в воскресенье, Елена явилась сюда с первыми экскурсантами. Кражи она не планировала, убийства – тем более, в чем нетрудно убедиться, глядя на ее наряд. Платье очень красивое и одновременно неудобное, предназначенное как раз для чинных прогулок по картинной галерее, а никак не для покушений и грабежей.

Вид револьвера, который Олег достал из сейфа и положил на стол, затмил Рябовой разум. Как на грех, Святский стоял у стола, спиной к двери, что-то записывая на бумажке, и не слышал шагов Елены. «Торопился записать то, что ему сказали по телефону, чтобы поскорее вернуться ко мне», – догадался Гуров.

Страшно подумать, какая малость определяет порой наше будущее. Стоило Елене надеть туфельки на каблуках, да еще звонко цокающих, как у Ольги, например, – и Святский бы услышал приближение Рябовой издали. И ведь для роскошного наряда подходят именно туфли на шпильках. Но нет, так уж случилось, что сегодня с утра у нее разболелись кости правой предплюсны и пришлось надеть балетки. Рябова вообще любила балетки, поэтому легко надевала их с любым нарядом. А туфли, что называется, органически не переваривала, потому что красивая модная обувь на каблуках ассоциировалась с неудачными попытками познакомиться с мужчинами. Туфли напоминали, как она ходила разнаряженной на дискотеки и в ночные клубы, но бивший за километр запах нерешительности и застенчивости отталкивал потенциальных ухажеров, притягивая поддатых нахалов.

Слова Рябовой объясняли еще одну загадку убийства. Все полтора часа «заключения» в галерее Гуров ломал голову, почему перед выстрелом не раздавалось криков и звуков борьбы. По идее, грабитель должен был наброситься на Святского, вырвать у того оружие из рук. Как выясняется, схватки не было, все произошло очень быстро. Елена увидела револьвер и поняла, что может просто забрать его, достаточно сделать шаг вперед и протянуть руку. Олег ничего не слышит, поглощенный записями.

Украсть желанный предмет казалось таким легким делом! Елена не могла сопротивляться порыву.

– Он бы не заметил, как я беру наган со стола, – мотая головой, недоуменно произнесла Рябова. – Не должен был заметить. Почему же он обернулся?

К сожалению, по неведомой причине Святский запоздало обернулся и схватился за револьвер. От волнения у Олега перехватило горло, он сумел лишь прохрипеть: «Осторожно!» Художник служил не только музам, он служил людям. Пытался вырвать оружие из рук женщины, потому что оно было заряжено, и предупреждал об этом. Пытался спасти ее – своего нечаянного убийцу.

– Тогда револьвер выстрелил. Олег упал.

Гуров ощутил прилив жалости к покойному. До сих пор чувство долга заставляло сосредоточиться на расследовании и относиться к смерти Святского с прохладной невозмутимостью профессионала, сквозь ледяные кирпичи которой изредка прорывалась досада на себя, злость на то, что не смог уберечь обратившегося к нему за защитой человека. Теперь же, узнав о последней минуте Олега, о его последнем слове, Лев Иванович впервые испытал жалость.

Что ни говори, Олег и Елена сильно похожи. Такие нелепые судьбы, через край переполненные неудачами и разочарованиями, особенно на амурном фронте. И одновременно оба наперекор невезению создавали в тяжелом, упорном труде значимое и нужное: он – картины, она – книги. Почему это родство душ, заметное постороннему человеку, не бросилось в глаза Елене и не остановило ее?

– Вы могли бы позвать на помощь, – заметил Гуров. – Могли бы не забирать наган.

– Могла бы. Но мне хотелось завладеть этой вещью, – упрямо возразила Елена. – Первая и единственная настоящая ценность, которую я заполучила в свои руки. Такую ценность нельзя выпускать. – Она подалась всем телом вперед и торопливо заговорила, обдавая лицо Гурова дыханием: – А главное… главное… вы поймите… Этот револьвер никому не нужен, кроме меня. Все равно в убийство Ван Гога не поверят, доказать старое преступление нереально. Эксперты примутся до хрипоты спорить, опровергая друг друга, а револьвер будет пылиться в хранилище, пока его не сопрут наемники жадного олигарха, который побоится падения цен на Ван Гога. Так зачем все эти бессмысленные поиски никому не нужной правды? К чему бесплодные попытки что-то кому-то доказать? Ведь можно просто присвоить кусочек истории и хранить ее для себя.

Прозвучало логично. Рассудок принимал такое объяснение, потому что факт убийства будет отрицаться сообществом художников, искусствоведов и коллекционеров. Как следует из записей Святского, специалисты Музея Ван Гога в Амстердаме дискредитируют любые попытки разобраться в причинах смерти художника и на весь мир заявили, что гипотеза об убийстве Винсента – это «кощунство». То есть назвать гениального живописца безумным самоубийцей – это не кощунство, зато посчитать его жертвой убийства – это кощунство? До чего утонченная казуистика!

Увы, истина никому не нужна. Ее затопчут, правдоискателя опозорят, вещдоки уничтожат. Какой же смысл в вечной борьбе Святского за правду?

Тем не менее сердце подсказывало Гурову, что логика Рябовой дает осечку. В этой аргументации звучит попытка найти себе оправдание – такая же жалкая, как попытки найти умиротворение в коллекции антиквариата.

– Ведь вы дважды порывались признаться, – напомнил Гуров.

– На самом деле трижды, хотя что толку? Если бы вы арестовали Гордеева или Дементьеву, то призналась бы. Отвратительно, когда за тебя понесет наказание невиновный. Но вы этого не сделали, и я промолчала. Струсила. Я ужасная трусиха и боюсь тюрьмы. Мне и сейчас очень страшно.

Судя по тому,