Шестеренки и заклинания - Адриен Тома

Гриза бросила на него заинтригованный взгляд.

Обрадованный ее вниманием, молодой человек с напускной беспечностью пожал плечами:

— Хочешь услышать невероятную и трагическую историю доблестного Теодоруса Либера, а? Предупреждаю, это может затянуться: я обожаю поговорить о себе! Тебе все еще интересно, несмотря на предупреждение? Да? Быть посему...

Ревокатор вытащил из угла склада два пыльных стула, сел на один и указал Гризе на второй. Когда она уселась, он издал трагический вздох, поднял голову, словно ища вдохновения, а затем искренне улыбнулся ей.

— Наверное, я всегда хотел стать актером. С самого детства. Декламировать стихи, притворяться кем-то другим, быть в центре внимания... У моих родителей, имперских государственных служащих, были очень строгие взгляды на жизнь: они и слышать не хотели о моем пристрастии к сцене. Фигляр в семье, еще чего! Они пожертвовали всем, чтобы я мог изучать математику, механику и автоматику, чтобы добиться, как они надеялись своими ограниченными умами, респектабельности и представительности, которых им всегда не хватало.

— Ты учился в Академии? — удивилась Гриза.

— Нет, мои родители были состоятельными, но не настолько, — ответил Либер. — Я учился у одного автоматиста в Верхнем квартале, который оказался так добр, что взял меня в ученики. Хотя я к этому никогда не проявлял особого интереса, кое-что из того, чему он меня научил, видимо, запомнилось, потому что я до сих пор могу разобрать пистолет или обслужить автомат с закрытыми глазами. Но механика казалась мне ужасно нудной, и... Ну-ну, не смотри на меня так оскорбленно!

— В механике нет ничего нудного! — проворчала откровенно обиженная Гриза.

— Не все пылают страстью к моторному маслу, понимаешь? Ну, могу я вернуться к своей истории?

Гриза нахмурилась и невнятно пробормотала что-то примирительное. Чтобы механика нудная — нет, это надо же...

— В общем, мне было до безумия скучно у моего учителя. Поэтому я начал ходить по тавернам и кабакам и тратить свое скудное жалованье, чтобы устраивать спектакли с друзьями, которых повстречал во время ночных развлечений. В итоге я начал посещать Сети. За время представлений я свел знакомство с эксплуатируемыми портовыми докерами, измученными рубщицами из медузариев, литейщиками с обожженными пальцами и иссушенными глазами... С людьми, которые держались из последних сил, но не смели жаловаться, боясь быть насильно призванными в армию. В то время шла война против Конфедерации Островов: улицы кишели обезножевшими и обезручевшими солдатами, которых бросили их командиры, как только от них не стало пользы; беженцами-островитянами, выброшенными на улицу, иногда с детьми, лишившимися родителей и брошенными на произвол судьбы. Как Сяоми, например.

— Сяоми? — выдохнула Гриза.

К стыду своему она сообразила, что ни разу не задумывалась о том, через какой ад пришлось пройти юной некромантке. Она судила о ней с первого лишь взгляда, по первому впечатлению, просто оттого что та, кажется, нашла общий язык с Сирусом.

— Не жалей ее, она этого не терпит, — предупредил Либер, заметив ее замешательство. — Она теперь девушка Сетей, умная и находчивая. И хочет, чтобы ее именно такой воспринимали, и уж точно не как бедную беженку, пережившую самое худшее. Понимаешь?

— Я... пожалуй, да.

— Когда я увидел, как такие дети, как она, роются на мусорных свалках, у меня все внутри перевернулось. Судьба, которую Империя уготовила побежденным, беднякам, калекам и людям из низов, разожгла во мне гнев.

Глаза Либера потемнели.

— Мой дух, защищенный коконом материального благополучия, открылся навстречу чужому несчастью, навстречу боли тех, кого на улице даже не замечают. Общаясь с самыми несчастными, я наконец разглядел разрушительные последствия имперской политики, от которой в действительности выигрывало лишь богатое меньшинство — вроде моей семьи. Поэтому я восстал. У меня уже имелся некоторый ораторский талант. Я отдал его тем, кто не мог выразиться сам, писал язвительные памфлеты против войны, против эксплуатации наиболее уязвимых слоев населения, подавал петиции примархам, поднимал дьявольскую шумиху, пока не привлек внимание Ревокаторов — бунтарей, мечтающих о справедливом, эгалитарном государстве, стоящим за всеобщее счастье, а не в поддержку привилегий немногих. Я близко с ними сошелся, и в конце концов об этом стало известно. Родители пригрозили лишить меня наследства, если я не сверну с этой дорожки. На следующий день я сам отправился к нотариусу, чтобы вычеркнуть себя из семейных наследников, а затем покинул дом и переехал в Сети. После этого мой отец отправился в Медную стражу, чтобы доложить обо мне как о Ревокаторе и принудительно забрать меня в имперскую армию.

— Твой... собственный отец на тебя донес? — ахнула Гриза.

— О да, — вздохнул Либер. — Наверное, он думал, что взгляд на войну собственными глазами убедит меня в правильности имперской политики, а заодно привьет мне немного патриотизма и ума-разума... Удивительно, как отец может не понимать своего ребенка, не правда ли?

Гриза не ответила. У нее не было никакого желания думать о собственном отце.

— Где-то в глубине души я ему благодарен, — продолжал молодой человек. — Когда другие ревокаторы увидели мое лицо на плакатах о розыске, они наконец-то восприняли меня всерьез. Я больше не был богатым пацаном, бунтующим против своей семьи, актером-неудачником, отчаянно нуждающимся во внимании: я стал человеком, который отказался от будущего комфорта и респектабельности, чтобы поддержать дело; человеком, который пожертвовал своим социальным доминированием ради мечты о мире и равенстве. Паучиха сразу же заинтересовалась мной и предложила мне свою поддержку и дружбу. В обмен я дал ей ключи от дома моих родителей. По любопытному совпадению, впоследствии их ограбили семь раз за шесть месяцев... Что позволило мне вернуть часть наследств для поддержки дела.

Гриза не смогла скрыть своего восторга. Либер вновь обрел хорошее настроение вместе с его обаянием, а глаза его заблестели.

— Мои навыки механиста быстро меня подняли в иерархии капюшонов, а природная харизма и