Другая Эмили - Дин Кунц

хочу знать, кто была эта сука. Найдите её, или я вас размажу в медиа — я не остановлюсь. Это, мать вашу, возмутительно. Тридцать шесть часов, чтобы дойти до этого — до этого? Тридцать шесть часов, когда я ещё в воскресенье ночью сказала вам, что это вопрос жизни и смерти!

Она не стала слушать ответ: оборвала звонок и швырнула телефон через комнату. Тот ударился о стену, треснул и со стуком упал на пол.

Дэвид поднялся. Атмосфера в доме и непрерывная напористость этой женщины давили. Ему казалось, что его загнали в ловушку.

Гнев не состаривал её школьное лицо — наоборот, делал его ещё более детским, как у капризной девчонки в разгар истерики.

— Полиция. Эти уроды нашли его машину в каньоне у шоссе Ортега — футов двести ниже дороги, вхлам. Он мёртв как мёртвый. Какого хрена он делал в такой глуши, на этом чёртовом шоссе Ортега? Его убивали — вот что он там делал. Знаешь, что я думаю? Думаю, какая-то психованная сука убила его в другом месте, а потом вывезла тело туда и столкнула машину вниз, чтобы выглядело как авария. Когда они сделают вскрытие, они найдут десяток ножевых или перерезанное горло — или всё сразу, плюс яиц не досчитаются.

Она схватила с буфета хрустальный обелиск высотой дюймов восемь и метнула в стену.

Вулфмен бросился прятаться под покерный стол, а Дэвид — словно слушая самого себя из другой комнаты — услышал, как произносит соболезнования женщине.

— Мне очень жаль.

— Миллиарды! — выкрикнула она. — Я так бешусь, что лучше бы сама убила этого сукина сына много лет назад, вместо того чтобы тратить на него всё это время!

— Я, пожалуй, пойду.

Когда она проводила Дэвида к входной двери, он чувствовал преследование — не только со стороны Линетт, но и со стороны собственного страха: что означают эти новости о Лукасе Окленде.

— Я по уши в дерьме, — сказала она. — Это полная жопа-гроза. Дайте вашу визитку.

— Что?

— Визитку, визитку. Нам надо планировать нашу книгу. Это будет самый-самый разоблачительный «тёлл-олл». Я солью этого извращённого урода, устрою скандал университетским чинушам, которые его покрывали, — они там все либо по мальчикам, либо по кокаину, — и тем легионам гиков-биоайтишников, которые обожествляли Лукаса на своих сайтах взаимного дроча.

Чтобы её успокоить, он неловко вытащил из бумажника карточку. На ней был номер, который он давал контактам во время полевого исследования для книг. Он никогда не отвечал на эту линию: все звонки уходили на автоответчик, и он перезванивал, когда считал нужным.

— Я позвоню вам в понедельник, — солгал он, — когда у вас будет время… — «оплакать» было не просто не тем словом, а и вовсе нелепостью, — …когда у вас будет время разобраться со всем этим.

Он открыл дверь и шагнул наружу — в пригород, который, казалось, едва заметно накренился, пока он был в доме Оклендов: каждый дом, одинаковый почтовый ящик, дорожный знак, идеально подстриженное дерево — всё стояло будто чуть-чуть косо относительно остального, словно прежнее единство вот-вот разойдётся на фрагменты.

Линетт вышла следом на крыльцо.

— В вашей фамилии — е есть или нет?

— Есть, как на визитке.

— Я куплю ваши книги, посмотрю ваш стиль. Но я уже знаю, что вы очень умный парень. Мне кажется, мы сработаемся, мы это замутим правильно, сделаем из этого что-то большое. Вы позвоните в понедельник?

— Обязательно. Встретимся. Запустим это.

— Будет, мать его, офигенно. Книга года.

— В понедельник, — солгал он и пошёл через этот перекошенный мир к машине у тротуара.

53

Дэвид проехал два квартала до ближайшего парка, вышел из машины, дошёл до озера, сел на скамью и уставился на воду, отражавшую небеса. Небо сверху, небо снизу. Словно его сорвало с якоря и оторвало от земли. В сущности, именно так он и начал себя чувствовать в доме Оклендов.

Лукас Окленд — сначала пропавший, а теперь уже мёртвый, — мог быть убит, а мог и не быть. Вскрытие со временем установит истину.

Если его убили, убийцей не обязательно была Мэддисон. Ею могла оказаться и другая женщина — возможно, даже Линетт, но куда вероятнее одна из бесчисленных любовниц. Несмотря на брак, он был безрассуден в сексе, с особой тягой к острым, рискованным ситуациям с женщинами, которые, возможно, были не вполне психически здоровы. Линетт вполуха ждала, что рано или поздно он нарвётся на жестокую любовницу.

Но женщина в одиночку вряд ли смогла бы убить его, погрузить в машину и отправить автомобиль в полёт в каньон. А даже если бы она умудрилась сделать это сама, то осталась бы без транспорта — на пустынном участке шоссе Ортега.

Если только у неё не было сообщника. Кого-нибудь вроде Патрика Майкла Лайнама Корли. Нет.

Дэвид связал себя с ней, отдал ей сердце, сказал ей, что любит её. Если жизнь и научила его чему-то одному — то прежде всего тому, что счастье не вырастает из нарушения клятв. Она не заслуживала его подозрений. Он мог бы вновь повернуть своё расследование в прежнее русло — но не мог. Она была у кого-то на поводке; она сама это сказала. И если он вправду её любил, ему следовало сосредоточиться на том, чтобы освободить её.

Она была Эмили. Как-то. Образно — если не буквально. Магически. Эмили. Она должна была быть ею. Иного он бы не вынес.

Небо сверху, небо снизу — и вопрос для человека, унесённого течением: могло ли золотистое родимое пятно ниже пупка у Мэддисон оказаться татуировкой?

Нет. Он ярко помнил её фактуру — под пальцем и под языком. Оно было не идеально плоским, а чуть приподнятым — таким же, как было у Эмили. У татуировок нет объёма. Этот след не был наколот в кожу иглами и тушью. Он был настоящим, её — с самого её появления на свет.

Она либо была Эмили — невероятно не тронутой временем — и по какой-то причине не могла открыть ему свою подлинную личность, либо в каком-то смысле была аватаром Эмили, воплощающим её ум и дух. Он не имел ни малейшего понятия, как такой аватар может существовать. Его вечно крутящаяся фантазия не могла выдать даже хрупкой ниточки объяснения. В любом случае — Эмили это или аватар — речь шла о магии, в которую он не