Другая Эмили - Дин Кунц

гибким и тонким — как у рано созревшей пятнадцатилетней девочки, — а лицо казалось ещё моложе. На ней были босоножки на платформе с двухдюймовыми пробковыми каблуками, низко сидящие джинсовые шорты и укороченная футболка, открывавшая живот, с надписью «Поп-принцесса».

— Миссис Окленд?

— Ага?

— Меня зовут Дэвид Торн. У меня назначено интервью с мистером Оклендом.

— Здесь, а не в его лаборатории в кампусе?

— Лукас хотел, чтобы наш проект шёл отдельно от его работы в университете.

— Ну да, только он мне ни хрена про вас не говорил.

— Я писатель. Мы рассматриваем совместный книжный проект.

— С какой стати ему вообще мне говорить?

— Простите?

— Он и половины того, чем занимается, мне не говорит. Наверное, он не хочет встречаться с вами в кампусе, потому что не хочет, чтобы университет урвал свою долю. Книга-то денежная?

— Мы на самых ранних стадиях концепции. Пока мы не утвердим рамки, я не могу сказать, какой у неё потенциал.

Она смотрела угрюмо, подозрительно.

— Не можете — или не хотите?

Дэвид подумал, какое впечатление она произвела бы на чаепитии на факультете. Скорее всего, на такие мероприятия она не ходила. Да и Лукас, вероятно, тоже. Судя по тому, что Дэвид о нём читал, этот человек смаковал свою репутацию бунтаря — и как академик, и как учёный.

— Думаю, получится неплохо, — сказал Дэвид. — У меня уже был некоторый успех. Лукас доступен?

Возле неё появился крупный пёс — немецкая овчарка, с настороженными ушами и неподвижным, устрашающим взглядом.

— Это Вулфмен, — сказала она. — Дурацкое имя. Лукас придумал. Он вас не тронет, если вы не попытаетесь его погладить.

Хотя на Линетт было едва ли больше, чем на девушке в бикини, и стояла она в вызывающей позе, с выставленным бедром, Дэвид понимал: она предупреждает его не только держаться подальше от собаки, но и не тянуть руки к ней самой — иначе последует свирепый укус.

— Проходите, — сказала она и шагнула назад от двери; пёс тоже смилостивился и позволил Дэвиду войти.

Она провела Дэвида в большую гостиную, обставленную скорее как комната в доме студенческого братства, чем как жильё взрослого человека. Огромный плоскоэкранный телевизор. В углу — покерный стол на шесть мест. У одной стены, словно скульптура, стоял Harley-Davidson Rocker с полностью хромированным пакетом доработок. Книги и журналы валялись где попало. Кресла, диван — и масса свидетельств того, что уборщица, приходившая раз в неделю, просто не знает, за что хвататься.

Линетт указала Дэвиду на кресло, а сама села напротив. Она закинула ноги на пуфик, сидя так, что её длинные, жеребячьи ноги были широко разведены. Пёс сел рядом — почти такой же неподвижный, как садовая керамическая собака в натуральную величину.

Дэвид подождал, что она скажет хоть что-нибудь, но она лишь смотрела на него, пока он не заговорил.

— Лукас здесь? Надеюсь, он помнил о нашей встрече.

— Лукас мёртв, эгоистичный сукин сын.

52

Поскольку Линетт Окленд вела себя совсем не как скорбящая вдова, а в полицейской сводке её мужа значили всего лишь «пропавшим», Дэвид решил, что её заявление — странная, мрачная шутка.

— Понимаю, дальше должен быть панчлайн. Он, видать, ещё тот шутник.

Она чуть наклонила голову, разглядывая его с недоумением.

— Шутник? Мы точно про одного Лукаса? Я никогда не знала его весельчаком. Я заявила о пропаже в воскресенье вечером, а копы только сейчас наконец-то отрывают свои жирные задницы и начинают хоть наполовину шевелиться. Но что бы они там ни думали, я знаю: он мёртв.

— Вы серьёзно?

— А я что, не похожа на серьёзную?

Серьёзной она выглядела примерно так же, как надувная секс-кукла.

— Но если он всего лишь пропал, откуда вы знаете… что всё ещё хуже?

— Мы женаты четыре года. У нас есть договорённость. Он всегда её соблюдает. Он, мать его, прекрасно знает, что обязан. А потом вдруг — нет.

— Какая договорённость — если можно спросить?

— Он трахает кого угодно, восемнадцать плюс, но к полуночи обязан быть дома. Комендантский час.

Это прозвучало настолько нелепо, что могло бы быть шуткой, но Дэвид уже не принимал видимый юмор за юмор.

— И он не пришёл в воскресенье ночью?

— И вчера тоже. И не позвонил. Есть моменты, когда он звонит — отметиться. Это тоже часть договорённости. Он бы трахнул всё, что шевелится. Я тысячу раз ему говорила: рано или поздно он сунет свой член в какую-нибудь психованную суку, и она воткнёт в него длинный нож. Если бы он сейчас ввалился сюда, истекая кровью, я бы наполовину хотела добить его сама — идиота, который ради очередной жопы рискует всем, что строил вместе с университетом и со своей компанией, рискует патентами, рискует всем. А часть этого «всего» была моей. И что у меня теперь есть?

Похоже, с академической средой со времён последнего визита Дэвида на кампус произошло что-то очень неладное.

— А успех-то какой? — спросила она.

— Что?

— Вы сказали, что вы писатель. Сказали, что у вас был какой-то успех. Насколько большой?

— Несколько бестселлеров. Некоторые были на первом месте.

Вулфмен поднялся на все четыре лапы, встряхнулся и, крадучись, ушёл к покерному столу.

— Думаете, из моей истории выйдет большая книга? — спросила Линетт.

— Ну… я ведь вашей истории не знаю.

— «Жена эксцентричного супер-гения с вечным стояком».

Ничего из происходящего не шло так, как он ожидал. Но он пришёл сюда узнать всё, что сможет, — и потому подстроился, сделал вид, будто не замечает ни странности этого дома, ни странности женщины, которая им правит. Он разговорил её.

— Это, наверное, зависит от того, насколько безумна его сексуальная жизнь. На такое всегда найдётся рынок.

— Настолько безумна, насколько вообще бывает. Он был самовлюблённым ублюдком, секс-зависимым, ходячей энциклопедией фетишей.

Вулфмен обнюхивал покерный стол, явно надеясь найти крошку чипсины или крендель, когда-то уроненный и забытый, но время от времени замирал и зло косился через комнату на гостя.

Дэвид почти извинился за вопрос, который собирался задать, а потом решил, что извинения покажутся этой женщине чем-то наивным: она без труда говорила о самых личных вещах в самых грубых выражениях — незнакомцу, который просто позвонил ей в дверь.

— Если он был таким отвратительным, зачем вы за него вышли?

—