Другая Эмили - Дин Кунц

бесценен. Но если может сбыться то, чего он хотел, если все тайны прояснятся и подозрения окажутся напрасными, если им суждено прожить вместе несколько десятилетий, тогда это было обязательством перед их будущим.

Так же, как и в Монтесито раньше в тот день, на глубинном уровне — глубже подсознания, глубже простой интуиции или инстинкта — Дэвид знал: каким-то образом она и есть Эмили. Его душа узнавала её душу, и сомнениям не было места в делах духовных.

В близости, когда они стали одним, когда её свежий запах был единственным, что он чувствовал, когда её вид был единственной реальностью, которую принимали его глаза, когда во всём мире не было звука, кроме её учащающегося дыхания и тихих вскриков восторга, когда все его чувства были переполнены ею, он трижды вслух сказал то, чего прежде не мог сказать Мэддисон, — «Я люблю тебя», — и, произнося это, говорил правду своего сердца.

Он говорил Эмили, что любит её, и тогда это значило для него не меньше, чем значит сейчас. Но тогда он был незрел и слишком неопытен, чтобы понять, как мир будет испытывать его клятвы. Он не понимал, что невежество и неопытность юности — плодородная почва для самообмана и тщеславия, которые могут привести к предательству лучших намерений. Теперь, спустя годы, он знал: сердце лукаво более всего и требует постоянного суда над собой; вся надежда и всякая радость зависят от того, чтобы никогда себе не лгать и любой ценой оставаться верным данным клятвам.

С этими «Я люблю тебя» он связал себя с этой женщиной вне всяких доводов разума — и теперь его прежде всего влекло уже не выяснение правды о ней, а доказательство, что правда о ней не несёт зла. Интуиция — первичная форма знания, предшествующая всякому учению и рассуждению, — говорила ему: она по самой сути добра, невинна и является чьей-то жертвой, а не обидчиком. Его расследование её отныне станет расследованием ради неё — не щадящим себя усилием оправдать её, освободить от тех, перед кем она могла оказаться в какой-то форме в кабале.

Им больше не двигало рассудочное подозрение, от которого было мало толку. Им двигало чистое и могучее чувство — путь опасный, но пьянящий.

49

Потом Мэддисон выключила лампу и прижалась к нему, положив голову ему на грудь.

Некоторое время они молчали. Иногда никакие слова не способны перевести и как следует выразить язык сердца.

Дэвид слушал ночной ветерок, летевший по крыше и ворковавший, как голуби, устроившие гнёзда в укромных местах под карнизами.

Почти шёпотом Мэддисон сказала:

— Я — существо, которому постоянно чего-то не хватает, Дэйви.

— Мы все такие, — сказал он.

— Но я — больше большинства. Мне нужна ласка. Она мне нужна, как воздух. Мне нужно, чтобы меня любили.

— Тебя любят. Я люблю тебя. Я очень люблю тебя.

— Мне нужно, чтобы меня любили каждый день, каждый час. Я слишком хорошо знаю, что такое одиночество, когда тебя не любят. До тебя я всю жизнь голодала по любви.

— Да быть не может.

— Но так и было. Голодала. И теперь мне всё мало. До тебя жизнь была… ужасом.

Это слово встревожило его — она произнесла его с такой искренностью.

— Ужасом? Для девушки с твоим умом, твоим сердцем, твоим обаянием? Как такое могло быть?

Некоторое время ей словно было важно слушать его сердце. Потом она сказала:

— Одиночество, нескончаемый страх, ощущение, что общество сошло с ума, и я падаю, падаю в это безумие. Этого ужаса мне достаточно.

Он вспомнил тридцать две фотографии в её спальне в доме на Рок-Пойнт-лейн — они казались доказательством одержимости поклонницы. В свете слова ужас и всего, что она только что сказала, он задумался: а вдруг эта коллекция — вовсе не про одержимость, а про что-то совсем другое, куда более чистое: выражение отчаянной надежды. По Дэвиду спиралью прошёл холод — озноб ответственности: она возлагает на него все свои чаяния.

— Здесь я чувствую себя в безопасности, — сказала она. — Только здесь. С тобой. Здесь мне так спокойно. Скажи, что это навсегда.

— Я никогда тебя не оставлю. Я этого хочу. Только этого и хочу.

— Тогда скажи.

— Что сказать?

Она подняла голову с его груди и посмотрела ему в лицо.

— Скажи, что это навсегда — ты и я.

— Это навсегда.

— Скажи ещё раз.

— Это навсегда.

— Так и должно быть.

— Так и будет.

Она всматривалась в его глаза. Снова опустила голову ему на грудь.

— Так и должно быть. Меньшего я не приму. Это должно быть навсегда.

Её дыхание изменилось, и она стала проваливаться в сон.

Он любил её. Он нуждался в ней не меньше, чем она — в нём. Даже если тайнам, окружавшим её, не будет конца, даже если её правда так и останется за пределами знания, она была его судьбой. Он поклялся любить её — и он больше не был зелёным и растерянным юнцом, который не понимал, каких уступок и жертв требует клятва. Отступить от такого обещания нельзя — не тогда, когда он надеялся восстановить своё изломанное самоуважение. С этой ночи даже самые ошеломляющие откровения придётся принять — и приспособиться к ним.

Последним открытием, сделанным во время их любви, стало то, что у Мэддисон — хотя она на десять лет моложе, чем могла бы быть Эмили, — было идеально симметричное, плоское, золотистое родимое пятно размером с монету в четверть доллара, примерно на дюйм ниже пупка.

Он пролежал без сна ещё один тревожный час, пока понедельник сменялся вторником, пока мир вращался сквозь потёмки, куда более густые, чем простое отсутствие солнца. А потом ему приснилось.

Он в доме на Рок-Пойнт-лейн, и цифровые часы в кухонной технике мигают нулями. Вдруг его пронзает страх: часы отсчитывали время до мгновения его смерти, и срок вышел, и в любую минуту появится чёрный Жнец в балахоне, чтобы пожать его жизнь. Он смотрит на свои часы — циферблат пуст, без цифр и делений, стрелки замерли и указывают туда, где должна быть цифра 12, хотя сейчас ни полдень и ни полночь. Сердце колотится; он торопливо переходит из комнаты в комнату по первому этажу, ищет часы, на которых ещё есть время, — но таких нет.