Другая Эмили - Дин Кунц

— Хосефа сегодня здесь. Она приготовит тебе всё, что захочешь, а меня ты найдёшь на террасе.

— Ты точно в порядке?

— Я великолепно, милый мальчик. Я просто бурлю!

— К четырём с хвостиком, — пообещал он, и они отключились.

В своём решительном нежелании стоять на месте, в своей лихорадке, человечество катилось на юг и на север по восьми или десяти полосам, стремясь к тому или иному будущему — словно будущее не найдёт их всех само, минута за роковой минутой.

Часть третья

Последняя из всех тишин

45

В 4:12 пополудни Хосефа Альварес открыла дверь со стороны заднего дворика и провела Дэвида на кухню, где он согласился выпить бокал каберне. Она была куклолицей пышечкой — всего пять футов ростом, но с могучим сердцем. Её миловидность и вечная благодарность за сам факт жизни казались самой её сутью.

Наливая вино, она рассказала о Калисте.

— Наша Кэли весь день в таком приподнятом настроении. За завтраком к ней заглянул неожиданный гость, ещё до того как я пришла на работу, и клянусь — с тех пор она ни разу не перестала улыбаться.

— Какой гость?

— Вот в том-то и странность. Вы же знаете, какая она открытая — обо всём рассказывает. А про это — ни слова. Говорит, бережёт историю для вас, и, возможно, никому больше её не расскажет. Любопытство во мне прямо кошачье, но если она так и не расскажет — ничего. Главное, что она такая счастливая.

Дэвид взял бокал и прошёл через столовую и гостиную, через открытую дверь на палубу, откуда был виден общественный променад, опоясывавший остров Бальбоа.

Море будто плавало — каждая из миллионов рябинок на его поверхности была похожа на маленькую рыбку в стае; вся эта живая зыбь как будто отступала из гавани, стремясь последовать за солнцем на запад. Когда прилив медленно уходил, сваи причалов казались выше — всё больше их длины обнажалось; а лодки и яхты, большие и маленькие, стоявшие на швартовых, низко оседали за островной береговой стенкой, за полосой песка, которую открыл отлив.

В сапфирово-синем кимоно с узором из белых аистов в полёте Калиста сидела за столом; перед ней стоял бокал вина.

Хотя Дэвид ступал бесшумно, она услышала его и каким-то образом поняла, что это не Хосефа. Она повернула голову и одарила его тёплой улыбкой; слепые глаза были полны преломлённого солнечного света.

— Дважды за одну неделю. Как же я это люблю, когда ты живёшь на этом побережье, дорогой. Жаль, что существует Нью-Йорк.

Он наклонился и поцеловал её в щёку.

— Я подумываю найти жильё побольше и жить здесь круглый год.

Лишь произнеся это, он понял, что незаметно для себя подбирался к столь крупному решению; но это было правдой. Либо Мэддисон объяснится с ним, как обещала, когда попросила его о терпении, либо он сам узнает её правду. При всей странности, что сопровождала её, он верил ей, верил в её правильность, и тосковал — ныл, болел — по домашней жизни, где она рядом с ним, а однажды, может быть, и дети. Никакая тайна на свете не бывает настолько запутанной и тёмной, чтобы любовь не смогла её разгадать; и потому, что ему казалось, будто он знает её сердце, он верил: никакой совершённый ею грех не может быть так велик, чтобы любовь не искупила его. Он не писал мизантропической прозы. Хотя он вовсе не был Поллианной, он довольно сильно верил в людей — в способность человечества к добру и в его будущее. Десять лет назад он был глуп и из-за этой глупости потерял собственное сияющее будущее. Этого он не потеряет. Он будет держаться за Мэддисон, что бы ни случилось, верить в неё, быть ей верным во всех испытаниях и откровениях.

— Переезжай сюда насовсем! — воскликнула Калиста, когда он сел за стол, на стул прямо справа от неё. — Ох, дитя, как же это было бы славно. Ты всегда говоришь, что это место вдохновляет тебя, подкидывает идеи для книг. Если жить здесь, и писать будет легче. Я уверена, дорогой.

— Что тебя так держит на плаву? — спросил он. — Ты выглядишь так, будто сейчас взлетишь из кресла, как гелиевый шарик.

— За завтраком у меня был гость. Я почти боюсь рассказывать тебе — будто рассказ снимет всю магию.

— Кто-то приходил и рассказывал про призраков.

— Не совсем, нет.

Калиста отпила вина, поставила бокал и скрестила руки на груди, словно собираясь с мыслями и удерживая себя от того, чтобы не вывалить историю бурным потоком слов, которые могли бы как-то её обесценить.

— Я сидела прямо здесь, где и сейчас, — после паузы сказала она, — слушала гавань, наслаждалась ранним солнцем, ела утреннюю булочку и пила кофе. И тут эта девушка окликнула меня с променада — сказала, что ей нравится моё кимоно, — и вот уже мы болтаем, как старые друзья. Я пригласила её зайти, и она прошла через калитку и села там, где ты сейчас сидишь. Я предложила ей кофе, но она сказала, что ей ничего не нужно.

Остров Бальбоа и Литл-Бальбоа соединял мост, и каждый из них опоясывал променад. По островам гуляли в любое время суток, и местные часто останавливались поболтать.

— Мне показалось, я узнаю её голос, но она была не местная. Сказала, что бывала здесь, когда была моложе, но давно не возвращалась.

За пятьдесят четыре года слепоты слух Калисты на голоса стал почти сверхъестественным. Когда проходящий мимо местный окликал её, она почти всегда отвечала, называя человека по имени, — и ошибалась крайне редко.

— Она сказала, что её зовут Мэддисон. Она была здесь больше часа, и мы с самой первой минуты разговаривали, как старые друзья. Дэвид, я не могу описать, насколько легко текла беседа: от серьёзного к смешному, снова к серьёзному — и каждому с другим так просто. Это было как… может,