Другая Эмили - Дин Кунц

кажется полностью убедительным объяснение любой организованной религии; да и вообще многие религии отрицают существование призраков или возможность возвращения духов. Всё выглядит куда страннее и сложнее, чем доктринальные объяснения. Мне нужно почитать. Мне нужно обдумать это.

Калиста протянула руку и безошибочно нашла его ладонь, сжала её.

— Ты читай, дитя, ты думай. Я знаю. Она была здесь, она была моей Эмили. Как бы странно это ни было, всё-таки это принесло мне больше покоя, чем я знала последние десять лет.

— Это делает меня счастливым, Калиста. Ты не можешь представить, насколько счастливым. Жизнь полна загадок, правда? И, может быть, нам не всегда нужно знать ответы. Каждая непонятная вещь — это стена, и мы всю жизнь бросаемся на эти стены, а в конце — почти ничего. Может быть, иногда лучше просто принять ограничения нашего понимания, принять, что некоторые вещи навсегда останутся за пределами нашего знания.

Он понял, что спорит сам с собой, — не пытаясь убедить Калисту, которой не нужно было, чтобы её убеждали. И к тому же он знал: он не способен следовать собственному совету.

Солнце вымыло золотое сокровище из западного неба; и на лице Калисты этот свет фортуны отодвинул последствия времени, так что она снова выглядела молодой, а её улыбка была улыбкой девочки, которой скорби мира ещё не открылись.

46

С острова Бальбоа Дэвид Торн поехал не сразу домой: он припарковал машину у тротуара на Оушен-бульваре в Корона-дель-Маре и прошёл через парк к Инспирейшн-Пойнт. Он встал у перил, глядя в море. Огромная глубокая вода казалась накатывающей на берег, хотя на самом деле она отступала от него.

Каковы бы ни были причины, по которым Мэддисон могла временно скрывать от него кое-что…

Потерпи, Дэйви. Дай мне немного воздуха… Дай мне несколько дней, и я всё объясню.

… какими бы оправданиями она ни располагала, даже если у неё и впрямь были основания дразнить его россказнями о том, будто она наёмная убийца, всё равно он чувствовал: она перешла черту, представившись матери Эмили. Если только она и есть Эмили. Калиста Карлино была неприкосновенна. С редким достоинством она вынесла жизнь, полную бед: пьющая и нелюбящая мать; нищета; слепота с детства; жестокий муж, который её бросил; смерть единственного ребёнка. Дэвид не мог допустить, чтобы Калисту втянули в какую бы то ни было паутину фантазий, которую Мэддисон, возможно, плела вокруг себя… если Мэддисон не была Эмили.

Да, визит Мэддисон очаровал Калисту, приподнял ей сердце. Но с тем же успехом он мог бы испугать её или выбить из равновесия так, что она лишилась бы того покоя, который обрела за прошедшее десятилетие.

И как ему было понимать некоторые из последних слов, которые Мэддисон сказала Калисте?

Я вернулась лишь для этого единственного визита . . .

Ведь только утром, прежде чем Мэддисон ушла из дома, прежде чем Дэвид поехал на кладбище, а потом — куда-то на север, она пообещала ему общее будущее.

Мы созданы друг для друга, и мы будем вместе, и между нами не будет никаких тайн… впереди у нас прекрасные дни.

Было ли это обещание ложью? Как она могла сказать Калисте, что пришла всего на один визит, — а затем стать частью жизни Дэвида и, значит, постоянным присутствием и в жизни Калисты тоже?

Как она могла изображать дух Эмили — а потом позднее снова явиться как плоть и кровь, как Мэддисон?

Я вернулась лишь для этого единственного визита, чтобы ты знала: я счастлива и за пределами всякой боли…

Может быть, Мэддисон поступила так из сострадания, но если так, то её поступок был ошибкой. Если только… Если только…

Тайна этой женщины не рассеивалась от каждого нового факта, который он о ней узнавал, — наоборот, становилась лишь непроницаемее.

Дэвид не сердился на Мэддисон. Давным-давно, сам спустившись в обман, он лишился права негодовать из-за чужого обмана. Ему было не по силам с праведным возмущением предъявлять ей обвинения — ровно так же, как одному вору не пристало читать нотации другому вору о его воровстве.

Пока он стоял у перил, солнце стало раной, коснувшись острой линии морского горизонта, и в небе словно вскрылась артерия, заливая запад алым светом.

Вернувшись домой, если бы он прижал Мэддисон к стенке и потребовал объяснить, зачем она ходила к Калисте, он наверняка распахнул бы дверь для вопросов о том, что он делал днём — до того, как ответил на телефонный звонок Калисты.

Если бы она узнала, что он копался в её прошлом — и сам по себе, и с помощью Айзека Эйзенштейна и Лью Росса, — её реакция могла оказаться такой, с которой он бы не справился и о которой потом пожалел бы. Она просила у него терпения и обещала, что скоро всем тайнам придёт конец. Своими поступками и словами, принятием дара её страсти он вроде бы согласился на эту сделку — и всё же продолжал расследовать её.

Он верил в её доброту — в доброту Эмили, необъяснимо возрождённой. Он приходил в отчаяние при мысли, что она может уйти от него, словно потерять её — так же, как он потерял Эмили, — означало бы запустить круг потерь, который будет повторяться всю его жизнь.

Раненое небо отпечатало свой образ на море, и море тоже было красным, и воздух между небом и морем был огненным, как в печи, — словно вся природа будет пожрана прежде, чем ночь сумеет загасить этот пожар.

47

Когда Дэвид в 5:48 вечера вернулся домой, винтажный спорткар Мэддисон стоял в гараже. Он припарковался рядом.

Войдя на кухню, он увидел на столе два прибора, маленькую вазочку с красными розами и три хрустальных подсвечника со свечами, ещё не зажжёнными. На столешнице у стены стояла откупоренная бутылка шардоне в прозрачном стеклянном ведёрке со льдом, рядом — два бокала.

В чёрных джинсах и белой рубашке, на нагрудном кармане которой была вышита сине-жёлтая бабочка, Мэддисон одновременно занималась, казалось, сразу полдюжиной кулинарных дел.

Она, как всегда,