Другая Эмили - Дин Кунц

Наверняка будут прикроватные будильники. Он поднимается по лестнице, обыскивает три спальни. Часов нет. В комнате Мэддисон она стоит у кровати, обнажённая, и смотрит на него серьёзно — и на запястье у неё нет часов. В тридцати двух рамках нет ни одной его фотографии, словно он никогда не существовал и его невозможно было сфотографировать. В ужасе он вылетает из дома — и вот он уже в своём Porsche, едет на юг. Он бросает взгляд на часы на приборной панели — они мигают нулями. Подняв глаза, он видит впереди не шоссе, а одну лишь страшную черноту: ночь без луны, без звёзд, без неба; и он разгоняется в небытие.

Он сел в постели; крик застрял у него в горле, сердце молотило.

Мэддисон спала, ничем не потревоженная.

Когда дыхание вернулось, Дэвид опустил голову на подушку.

В этом кошмаре было что-то более тревожное, чем предчувствие смерти. Ему не понадобилось много времени, чтобы понять, что ещё выбило его из равновесия. Бессознательное обратило его внимание на вещи, которые он видел, но не осмыслил как следует, — обнаружило странную закономерность отсутствий.

Часы на кухонной технике в Рок-Пойнте и впрямь мигали нулями — и он списал это на недавнее отключение электричества; и действительно, прикроватных часов там не было — деталь, которую он отметил почти подсознательно.

Он пробыл в доме полчаса или сорок минут, но, выехав на дорогу и двинувшись на юг, он оказался ближе к Лос-Анджелесу, чем должен был, — словно его визит длился всего минуту. Он решил, что, погружённый в мысли о том, что увидел там, всю дорогу от Рок-Пойнт-лейн он превышал скорость. Но было ли это правильным объяснением?

В первый вечер, когда он ужинал с Мэддисон, на ней были только простые жемчужные бусы. Ни колец. Ни часов.

Носила ли она часы потом, в другие разы? Он не припоминал. Словно она должна всегда — до тонкости — чувствовать время.

Но что всё это означало, если вообще что-то означало?

Хотя он пролежал без сна ещё полчаса, он так и не смог найти никакого смысла в этих странных фактах.

50

После пяти часов сна Дэвид проснулся. В постели он был один.

Он накинул халат и пошёл искать Мэддисон; нашёл её на кухне — тоже в халате — она убиралась после вчерашнего ужина.

— Я помогу, — сказал он.

— И не думай, Галахад. Мой подарок тебе — ужин и разбор завалов.

Обняв её со спины, пока она стояла у раковины, он поцеловал её в затылок.

— Твой подарок мне был куда больше, чем это.

— Какой бы ты ни был красивый и милый — даже с постельной причёской и щетиной, — неужели ты правда думаешь, что сумеешь навести романтический лоск на застывшие остатки и измельчитель в раковине? Я тут сама разберусь; иди в душ — и когда вернёшься в приличном виде, кофе будет горячий.

Когда через сорок минут он вернулся, кухня сияла. Мэддисон поцеловала его на ходу и отправилась в душ.

Эта лёгкая домашность между ними успокаивала его и подпитывала уверенность в том, что интуитивное, эмоциональное обязательство, которое он перед собой принял, — лучший из всех возможных выборов.

Он унёс кружку кофе в кабинет и включил компьютер. Он зашёл на сайт правоохранительных органов, где публиковали доступную всем полицейскую сводку по каждому населённому пункту округа.

Когда его кольнуло чувство вины, он напомнил себе, что это уже не расследование против Мэддисон, а расследование ради неё. Чтобы помочь ей и обеспечить им будущее, он должен был отделить фантазию от реальности и — вопрос за вопросом — закрыть всё, что оставалось для него непрояснённым.

В Санта-Ане случилась разборка со стрельбой: двое погибших, но это произошло накануне вечером, когда они с Мэддисон ужинали на кухне.

Среди сообщений о пропавших без вести появилось новое имя: Лукас Юджин Окленд, Ирвайн, штат Калифорния. Жена заявила о его исчезновении в 11:10 вечера, и полицейские протоколы позволяли выложить его имя в общий доступ только сейчас — во вторник утром.

В воскресенье вечером, после того как они провели вместе день в Лагуна-Бич, Мэддисон оставила Дэвида одного, чтобы заняться неким «ужасным, угнетающим» делом, связанным с «отвратительным человеком настолько злого нрава».

Он вбил в Google имя Лукаса Юджина Окленда и выяснил, что тот — двадцативосьмилетний математик, микробиолог и предприниматель, добившийся заметных успехов. Фигура спорная: его называли кем угодно — от «гения, одного из самых глубоких мыслителей своего времени» до «мерзавца каких поискать». Жена — некая Линетт, детей нет. Приложив немного усилий, Дэвид нашёл адрес.

Вода в душе всё ещё лилась.

Он написал Мэддисон записку о любви. Под строками романтики, перелицованной из Шекспира, он сообщил, что у него утренняя встреча с адвокатом, и пообещал вернуться к полудню.

Он выкатил машину из гаража и взял на восток по переулку, вдоль которого с обеих сторон тянулись задние фасады соседних домов. Доехал до конца квартала и свернул направо, на улицу.

Утро было ясным, солнечным — и непостижимым.

51

Ирвайн был одним из самых ранних спланированных городов: продуман от начала до конца, ничего не оставлено на волю случая. Улицы — широкие, обсаженные деревьями; торговые центры — нужного размера и в нужных местах, сообразно плотности населения каждого района; жилые кварталы украшены множеством парков и зелёных коридоров; дома согласованы друг с другом, но в целом избегают штампованной однотипности. Из года в год Ирвайн оказывался в верхних строчках списков самых желанных и безопасных городов Америки. Рекламу новых кварталов там часто озаглавливали «Ещё один идеальный день в раю», и кому-то могло показаться, будто Смерть взяла отпуск в Ирвайне — что там никто не умирает и не исчезает.

Хотя дом Оклендов стоял в дорогом районе, сам он был ничем не примечательным — в испанском стиле, с кирпичной дорожкой к входу, по бокам которой пестрели красные и фиолетовые недотроги. Женщина, открывшая на звонок, тоже была дорогой — но уж точно не безразличной, и неприятностей от неё Дэвид никак не ожидал в этот очередной идеальный день в раю.

На фото в Facebook Линетт Окленд выглядела воплощённой невинностью: прямой, широко раскрытый взгляд, милое лицо. В реальности её глаза были широко раскрыты непрерывным расчётом, и она была ни простодушной, ни незапятнанной. Хотя ей было двадцать три, тело у неё оставалось