Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

Узрев близко знакомый в печальной посиделке предмет, Непрушкин окончательно сбледнул с лица.

– За кого мазу тянете? – погнал беса сыщик, буровя взглядом каждого из ткачей по очереди. – Я у Раскольника полную хату мусорья надыбал как с куста. Самого чуть не приняли. Кто вломил?

Длинный переглянулся с крепышом, а дохляк убрал в лохмотья что-то узкое и блестящее.

– Слышь, Петруха, – кивнул он на дверь. – Шёл бы ты с человеком. Трите за ваше насущное не здесь.

И его пренебрежительный тон окончательно постановил для Непрушкина, куда посылает его опчество.

26. На краю пропасти

– Плохо, – будто в горячке выкрикнул Воглев. – Очень плохо!

Аполлинария Львовна не спала, в нервическом ожидании готовясь встретить как эксов с добычей, так и городовых с понятыми. Когда Савинков и Воглев появились в столовой, графиня при свечах раскладывала пасьянс и он, очевидно, сходился, потому что она поднялась и замерла в радостном предвкушении, точно институтка перед первым поцелуем.

Однозначного же ответа на её невысказанный вопрос отнюдь не было, а было нечто совсем напротив. Воглев швырнул на стол набитый мешок, громко стукнувший пятифунтовым золотым гугелем, и выпалил:

– Нас видели!

– Кто? Кто вас видел? Он живой, что ли? – зачастила Морозова-Высоцкая, с беспокойством глядя на Савинкова, который высился как безмолвная тень и испуганно косился.

– Жильцы дома, – только и ответил он.

– Да как же вы оставили? – воскликнула в сердцах графиня.

– Их набежало что муравьёв, – оправдывался Воглев. – У меня патроны кончились. Юсси топорище сломал. Они как тараканы… набежали, убежали, снова прибежали. Был хай, гевалт и хипеш.

– А вы? – спросила графиня снова у Савинкова, боясь обратиться к невротизированному троглодиту.

– Я нёс мешок и берёг лампу, чтобы колпак не сбили, – скуповато ответил Савинков, которому не хотелось стрелять в людей, пусть даже они становились свидетелями его преступления.

– Вас запомнили? – прошептала графиня трагически.

– Меня и Бориса Викторовича, – сказал Воглев. – На Юсси был капюшон.

– Плевать, – с гонором заявил Савинков. – Я всё равно в розыске.

«Деньги есть, теперь паспорт – и в Женеву, – мысленно докончил он. – В Варшаве уже не спрячешься».

– Мне больше другой дороги нет, – Воглев придвинул стул, плюхнулся на него и с обречённым видом обхватил голову обеими руками, закопался пальцами в космы. – Моя внешность слишком приметна. Срочно готовим эксперимент.

Лицо графини выразило крайнюю озабоченность. Савинков отметил, что она дрогнула в сторону Воглева, будто погладить и утешить, но в последний миг сдержала себя. С выражением отчаянной материнской жалости смотрела она на разбойника, преступившего все границы, отныне закрывающие возможность существовать в этом мире.

– Мы должны посоветоваться с Николаем Ивановичем, – нашлась она.

Подпольщики спустились в подвал.

– Крепость, каторга, кандалы, каменоломня, клеймение, кнут, – пророкотала голова.

– Последние два наказания сейчас отменены, – Савинков прикрутил вентиль и уменьшил давление в глотке.

Голова заговорила человеческим голосом:

– Нет такой преграды, которую не смогла бы преодолеть народная воля. Пусть медицинские опыты не пугают вас, Антон Аркадьевич. Благодаря науке и отваге, я перешагнул через смерть, – при этих словах Кибальчича «бесы» как-то разом посмотрели на пустое пространство со шлангами и кранами под стеклянной доской. – И у вас получится избежать казни. Более того, вы сразу будете избавлены от полицейского преследования. Достичь такой степени маскировки, чтобы слиться с воздухом, оставаясь при том во плоти, не удавалось никому из революционеров. Вы будете первым живым существом, которое сможет об этом рассказать.

– Если не сдохну, как кошка, – буркнул Воглев.

– Риск возможен, но оставить всё как есть – совершенно верная гибель. Вам, Борис Викторович, тоже следует об этом подумать.

– Посмотрю, как дела пойдут, – увильнул от прямого ответа Савинков. – У меня жена и дети. Я не готов предстать пред ними гласом из пустоты.

– Осмелюсь предположить, что и вы будете стараться избежать ареста и казни, – прозорливости Кибальчичу было не занимать. – Для этого вам придётся оставить ячейку и снова пуститься в бега, возможно, покинуть Россию.

– Я готов, – сказал Савинков. – Я привёл надёжного человека и, если надо будет, приведу ещё. Я знаю людей…

– Сначала закончим со мной, – от Воглева ещё пахло смертью. – Утром закажем аптекарю обесцвечивающий раствор, а сейчас предлагаю готовить оборудование. Его много, а лично для меня время дорого, и я не могу позволить его терять. Эфирные излучатели, добывающие ионы из эона силою электричества и обращающие ток их в диапазон икс-лучей и эн-лучей соответственно, – в тех ящиках на полке.

27. Тем тяжелее падение

– Плешнер!

От удивления Анненский даже перестал бить. Сдёрнул с головы Непрушкина мешок из-под муки «Нестле», склонился, заглянул в слезливые глаза и переспросил:

– Кто распорядился отомстить Аркадию Галкину?

– Пле-е-ешнер, – проблеял Петрушка и разразился протяжными всхлипываниями обречённого доносчика.

Жандарм не поверил. Людвиг Плешнер сидел в одиночке на Шпалерной, его никто не собирался отпускать. С момента задержания не прошло и трёх дней, было всего лишь утро 10 сентября. Даже столь опытному прохиндею невозможно установить в столь короткий срок связь с волей, чтобы раздавать приказы о начале акций возмездия.

Александр Павлович выпрямился и обвёл взглядом комнату 101, в которой, помимо них, находился лишь Платон Кочубей, и перевёл дыхание. Не впервые уголовные преступники ставили его в тупик неожиданными признаниями, но великий сыщик не стал бы великим, если бы не умел находить выход из любой запутанной ситуации.

– Какой Плешнер? – с выражением величайшей брезгливости процедил он.

– Гуго Плешнер, британский коммерсант и масон, – выпалил Петрушка, извиваясь на стуле, чтобы унять ломоту в скованных за спиной кистях.

– Где же ты с ним встречался? – Анненский вложил в голос всё недоверие, которое смог вытужить.

Ротмистр утомился. Было утро. За ночь он успел отвезти Непрушкина в Департамент, собрать группу захвата, повязать банду ткачей-убийц, закрыть подозреваемых в холодной и приступить к допросу. Показания прирастали всё новыми откровениями. Долгий день не думал кончаться, обещая продолжение в виде новой бессонной ночи.

Когда Непрушкин сообщил адрес, по которому проживал британский подданный с супругой, Александр Павлович бросил Платону:

– Зови выводного. Едем.

Кони сытые пробили копытами до околотка, откуда к жандармам присоединились полицейские чины.

– У себя-с, – доложил дворник. – С вечера выходить не изволили. Слушают граммофон-с.

– Пойдём и мы послушаем, – Анненский в мундире и при оружии олицетворял доброжелательную учтивость тайной полиции.

Они поднялись по парадной лестнице. Дворник осторожно подёргал шнурок звонка.

– Чиво? – раздался из квартиры бабий голос.

– Авдотья, с проверкой, – дворник счёл излишним уточнять, да и прислуга не имела к привычной процедуре