Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

– Доброе утро, су… дарыня, – сдержал он порыв искренности.

– Вы? Что? Доброе утро! – встрепенулась барышня. – Какое утро? Полдень. И я уже ушла.

– Провожу, – буркнул Воглев.

– Нет! Уже нет. Давно нет, – сказала Ада и быстро пошла прочь.

Словно побитый пёс, Воглев потянулся следом до калитки. Барышня упорхнула, что-то сказав напоследок. Троглодит закрыл за ней и глядел вслед. Из кухни показалась Марья.

– Барин, чай готов, прошу завтракать.

Савинков кивнул.

Воглев стоял квадратно. Тяжело, недвижно свесив руки. Казалось, ничто не стронет вовек его понурой фигуры. Савинкову стало его жалко. Он подошёл и сказал:

– Что вы, Антон Аркадьевич? Идёмте чай пить.

Троглодит перевёл на него взгляд, тёмный, печальный. Беспокоясь, не натворил ли он глупостей, Савинков вкрадчиво осведомился:

– Я с веранды слышал, как она говорила о невидимости. Вы посвятили её в тайны?

– Нет, не во все. Сказал, в подвале устроена лаборатория. Мы готовим эксперимент над моей внешностью. Попрощаться хотел. Мало ли что. А она не поверила. Принялась издеваться.

– Барышня-то? – Савинков настороженно посмотрел на товарища. – У Ады в голове тараканы размером с королевского пуделя. Едва ли следует придавать значение всему, что она говорит.

– Я буду бороться!

– За что же вы намерены бороться?

– Да уж точно не соревноваться за её внимание, – буркнул Воглев.

– Ада любит эпатаж, – вежливо заметил Савинков. – Однако нигилизм её напускной. Она так красуется перед зрителями. А вас будирует, чтобы подразнить и самой себе казаться неотразимой. Плюньте, Антон Аркадьевич.

– Плевать на неё! – решил Воглев и потупился.

Он грузно зашагал к дому.

– После завтрака посвятим Михеля, – глядя в землю, сообщил троглодит. – Нам понадобятся внизу рабочие руки.

Вопреки опасениям, немец не упал в обморок и не бежал с криками ужаса. Графиня предупредила его, что в подвале находится живой человеческий препарат, результат удачного медицинского эксперимента. По соображениям морали он не может быть представлен на публике, а потому хранится в запаснике медицинского института за городом. Подготовленный Михель отнёсся к голове даже прохладнее, чем можно было ожидать. Он поздоровался с медицинским препаратом, как ему велели, из вежливости к хозяевам, будто с собакой или с маленьким ребёнком.

Теперь, когда назначение паровой машины и роль на даче прояснилась, Михель окончательно успокоился. Конспирация, вызванная врачебной этикой, устраивала больше, чем подпольное производство оружия.

Механик с детской любознательностью занялся освоением аппаратов жизнеобеспечения, которые с воодушевлением взялся показывать Воглев. Куда девалась его былая робость! Лицом к лицу с приборами диковатый технарь чувствовал себя в своей тарелке. Он мог бесстрашно выйти против толпы орущих защитников Вальцмана и стрелять в них до последнего патрона, но объясниться с барышней…

Михель быстро схватывал. Если надо было, уточнял на ломаном русском с примесью германских слов, которые Воглев понимал и сам временами отвечал на немецком.

– Дельного товарища привели, спасибо, Борис Викторович, – широкая улыбка воссияла на открытом лице, шестерёнки и провода заменяли инженеру-недоучке душу. – Будьте любезны, подежурьте в кочегарке. Мы с товарищем Михелем закончим монтаж и опробуем силовую установку, – он указал на толстые провода, которые вели к трубкам Гитторфа и Крукса, подвешенным к потолку вдоль столешницы. – Чтобы подать необходимую мощность, придётся подключить резервные аккумуляторные батареи. В том случае, если генератор электрического тока сгорит, придётся приводить в действие устройства жизнеобеспечения вручную до полного устранения неисправности, иначе Николай Иванович погибнет.

– Я готов рискнуть, – тихо прошипела голова. – Мне умирать не впервой.

Во дворе стучал топор, звенели разлетающиеся поленья. Савинков взялся таскать наколотые дрова. Юсси был после ночного штурма неразговорчив и только. По лицу финна было не понять, что творится у него внутри. На сердце же Савинкова лежал тяжкий, тёмный гнёт, необъятный и вязкий, который было ни сбросить, ни соскрести.

Юрист сел возле топки и глядел на огонь, подкидывая поленья, раздумывая, на что он годится и куда ведёт реальная революционная работа. Совсем не таким представлялось акционирование в ссылке, на диспутах с испробовавшими террорной работы народниками. Сейчас все последователи социальнореволюционного учения выглядели пустословными разговорщиками. Время, проведённое с ними, казалось потраченным зря.

Савинков положил руку на карман, ощупал надёжные выпуклости револьвера.

«Почему же я вчера не стрелял? – он уставился в пламя немигающими глазами. – Все мои отмазки про лампу и мешок – разговоры в пользу бедных. У меня не руки были заняты, а рука не поднялась. Но когда действительно понадобится, я снова струшу? Это тот самый слом, о котором говорили нерешившиеся бомбисты? Нет! В следующий раз я выстрелю. Обязательно выстрелю. Пусть даже душу свою погублю. Если я не выстрелю, я дело погублю, а, значит, себя. Кто потеряет душу свою ради дела, тот обретёт её. Террор, только террор!»

Вечером Марья принесла от аптекаря бутыль с заказанным снадобьем. Воглев заторопился.

– Давайте действовать, пока раствор свеж, – нигилист сам решал, когда принести себя в жертву.

Ячейка «Бесы» спустилась в подземную лабораторию, оставив Юсси у паровой машины, а Марью в доме – отшивать незваных гостей. Михель был приставлен к силовому щиту – следить за подачей тока. В глотку Кибальчича подали воздух, чтобы он мог руководить процессом. Аполлинария Львовна взяла на себя обязанности медицинской сестры, а Савинков остался на подхвате.

Воглев принялся раздеваться, испытывая исключительную неловкость. Обнажаться пред Аполлинарией Львовной было практически невыносимо. Когда он стянул исподнюю рубаху, обнаружилось, что торс троглодита покрыт вьющейся шерстью, какую можно наблюдать у крупных обезьян или вероятно допустить у первобытных зверолюдей, чьё существование признаёт антихристианская наука.

Савинков содрогнулся, когда Воглев дотронулся до завязок кальсон, однако положение спас Кибальчич.

– Излучение воздействует на неживую ткань, – громовым голосом упредил Николай Иванович шокирующий поступок, и все вздохнули с облегчением, а Воглев полез на операционный стол.

Козлы заскрипели. Столешница закачалась, но выдержала. Нигилист утвердился на ней, вытянулся и смежил веки.

– Впрыскивайте обесцвечивающий раствор в вену, – взял на себя руководство Кибальчич, который натренировался на кошках.

Графиня раскрыла докторский саквояж, достала жестяную коробочку, сняла крышку. На вате лежал собранный шприц.

– Минуточку, – она навинтила иглу, набрала из бутыли жидкости, прозрачной как горный хрусталь, перевернула шприц, выпустила воздух и излишек раствора.

– Ну же! – угрюмо и резко поторопил Воглев.

– Минуточку, – повторила графиня. – Борис Викторович, перетяните руку выше локтя.

Когда Савинков закрепил жгут, Воглев несколько раз энергично сжал кулак. На локтевом сгибе вздулись толстые вены. Аполлинария Львовна быстро, но бережно ввела иглу, потянула поршень. В стеклянном цилиндре заклубилось красное облачко.

От вида крови Савинкова неожиданно замутило. Он перевёл взгляд на мохнатый живот троглодита, но созерцать его было ещё тошнотнее. Вдобавок, явилось чувство стыда, а ведь начинающий террорист совсем недавно