Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

Не солоно хлебавши, жандарм оставил квартиру Вальцмана и сошёл туда, где текло густо. В полуподвальном коридоре и на чёрной лестнице сохранялись остатки побоища. Брызги и мазки на стенах. По полу там и сям – затоптанные жильцами и полицейскими лужи. В углублениях пола свернулись чёрно-красными валиками сгустки. Кровь разнесли по всему двору, от ворот можно было наблюдать дорожку из сукровицы и мозговых частиц. Меловыми кругами были отмечены места, где нашли стреляные гильзы и брошенный Раскольником обломок топорища. Анненский прибыл на место преступления из анатомического театра, в котором осмотрел раны на телах убитых, и по характеру повреждений пришёл к выводу, что их нанёс тот, кого он ищет.

Во всём был прав мэтр уголовного сыска. Порфирий Петрович навёл на верную дорогу. Раскольник питал интерес к купцам, связанным с чайной торговлей, а прочие похожие убийства совершали иные душегубы, охочие до его славы, но каждый орудовал по-своему, и отличия были разительные.

Стоя в коридоре и пристально осматривая кровавые пятна, Анненский задался мыслью: чего всякий раз желал заполучить Раскольник? Несомненно, денег. Даже в тех случаях, когда не происходило хищения финансовых средств, это случалось не по желанию преступника, а ввиду не предвиденных им осложнений. Им или ими? Неужто всякий раз их было несколько, но обстоятельства дозволяли подельникам остаться незамеченными? Преступников должно было быть больше одного убийцы. Ведь кто-то наверняка выступал в роли наводчика. Едва ли человек, знакомый с купцами лично, происходящий из их среды, брался за топор, чтобы расколоть голову, как полено, своему приятелю или компаньону. Бывшему компаньону? Коммерсант такого круга и вовсе не захочет марать руки. Если вынудят обстоятельства, он предпочтёт воспользоваться револьвером. Сегодня им впервые воспользовались. Кто это сделал? Наводчик, когда понял, что Раскольник не справится с толпой набежавших соседей? Или наводчик сам не ходит на дело? Потому что это наводчица, знакомая со всем кагалом чаеторговцев…

– Лесандр Павлович, – деликатно потревожил Платон, тронув за рукав, поскольку не дозвался с первого раза. – Тут стрюцкий энтот объявился. Крутится по дому, жильцов расспрашивает.

Анненский вздёрнул голову и посмотрел на вахмистра, будто вынырнул из дремоты. Вдохновенный порядок умопостроения рухнул.

– Стрюцкий? Давай его сюда.

На лестнице послышался ажитированный тенорок стрюцкого, затем дробный перестук копытец, сопровождаемый гулким топаньем вахмистра, и наконец пред Анненским явился вертлявый мелкий журналист.

– Платон, – ротмистр указал на лестницу. – Не пускай сюда никого, пока мы не поговорим.

– Будет сделано, Лесандр Павлович, – обнадёжил слуга, и стало понятно, что сделано будет в лучшем виде, и сомневаться в том не приходится.

Стрюцкий подёргал свой куцый пиджачок, устраняя беспорядок в костюме, подобно птице, что прихорашивает носом пёрышки, не потому что пёрышки взлохматились, а чтобы занять время. Он угодливо заглядывал ротмистру в глаза, тщась выведать признаки гнева допрежь того, как оный окажется, проявлен и излит.

– От кого ты узнал? – с пренебрежением спросил Анненский.

– От жильцов, – немедленно сдал источники репортёр. – Как тела и раненых свезли, нам в редакцию мальчонку прислали. Скорбь скорбью, но гешефт есть гешефт. Господин редактор за наводку рубль платит.

На скулах жандарма задвигались желваки.

– Да вы там у себя в редакции из отцовских костей мыло сварите.

– Иногда мы так и делаем, – захихикал журналист. – В суматохе нашей жизни времени на самокопание не остаётся и склонности к нему не возникает. Зато мы делаем газету, в которой сведущие люди рассказывают интересные вещи.

Из кармана пиджака он, как бы невзначай, достал записную книжку.

– Душман тут. Воздух дико Сперанский, – скривил нос репортёр и повёл жалом на кровавые пятна. – Как считаете, уголовники наворотили аль политические?

– Даже если политические, всё равно преступление уголовное, – жандарм спохватился, когда было поздно, столь умело корреспондент отвёл глаза. – Вот ты жук! Прирождённый провокатор.

– Да, сударь, я провокатор. Провокатор, – журналист скорчил скорбную мину, будто собираясь заплакать, и кривляньем своим окончательно разоружил жандарма, испытывающего без роздыха и сна упадок сил.

– Сам-то как считаешь? – вяло поинтересовался сыщик.

– Пока ничего не могу придумать. Может, их Бог покарал. Яхве обидчив как непризнанный гений, – угодливо закудахтал стрюцкий и немедленно спросил вновь: – Предполагаете участие Раскольника?

– Возможно. Есть, в том числе, и такое предположение. В бесконечном ряду других версий, подчас, диаметрально противоположных.

Репортёр раскрыл книжку и посмотрел на Анненского глазами умного дятла.

– Это была экспроприация или грабёж?

– Пиши в свой сортирный листок, что преступление носило политический характер злонамеренного антисемитского толка, – распорядился жандарм, чтобы не возвращаться к теме Раскольника. – Политические деятели сначала учинят что-нибудь эпохальное, а потом подумают.

– Если постараться, в этом можно усмотреть признаки злого умысла, – карандаш борзописца замелькал по страницам.

– А ты что разнюхал?

– Мне показали трупы, – сообщил корреспондент, записывая. – Погромщики стреляли и рубили, и чем-то тяжёлым били. Банда была из трёх человек. Мужик коренастый, косматый – стрелял, высокий в плаще с капюшоном топором орудовал, а молодой тощий разночинец лампой светил. Потом я в Озерки поехал одну догадку проверить, но она не подтвердилась, а сюда только что вернулся.

– В Озерки? – рассеянно переспросил Анненский.

Озерки…

Александр Павлович попробовал собрать выстроенную было цепочку мыслей, но не восстановил. А ведь озарение мелькнуло так близко! Он помнил, что догадка появилась, но не мог представить, на что она похожа. Прежде за сыщиком такого не наблюдалось. Но и догадок не появлялось на третье утро без сна.

– Ладно, – вздохнул он. – Ходи тогда по дому, расспрашивай, кто что видел и кого подозревает. Они тебе по-свойски расскажут гораздо больше, чем полиции.

– Совершенно верно, – залебезил стрюцкий. – Разговорю непременно. У меня тут родственники!

Анненский шагнул было к выходу из подвала, но остановился как вкопанный, обернулся и с возмущением посмотрел на доносчика.

– Ты, дьявол, совсем бесчувственный?

– Я профессионал, – хвастливо заявил Ежов.

31. Невидимка распоясался

К завтраку вышел пустой костюм. Аполлинария Львовна вздрогнула, настолько пугающей оказалась самодвижущаяся одежда без хозяина. Савинков же заметил висящие в воздухе красные пятна на месте глаз и туманно поблескивающий изгиб носоглотки. Вода, которую Воглев пил после облучения, не меняла коэффициента преломления вровень к воздуху, а именно их тождество, согласно теории Кибальчича, являлось залогом невидимости. Юрист не мог понять научных рассуждений учёной головы и охотно принимал их на веру. Он безрассудно верил во многие объяснения технических диковин, встреченных в подвале, поскольку не имел специального образования и обнаружил отсутствие необходимости вникать в теорию материальной части.

Савинков привстал из-за стола и протянул руку. Навстречу взметнулся рукав. Савинков ощутил крепкое пожатие. Троглодит оправился после процедуры и был полон сил.

– Доброе утро,