Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

– Жжёт, – Воглев вздрогнул.

– Вы были предупреждены, – бесстрастно ответила графиня, чтобы успокоить пациента. Она опустошила шприц, выдернула иглу.

Воглев заскрипел зубами и выгнулся.

– Ай, как жжёт!

– Колите вторую руку! – приказал Николай Иванович.

– A-а, дайте опиум! – прорычал Воглев, ёрзая на качающемся столе. – Вот почему наши кошки орали.

– Колите скорее, – поторопила голова, точно ей было невыносимо одиноко в той юдоли, где она пребывала минувшие десятилетия.

Савинков перекрестился.

– Опиум!

– Дайте опиум на язык, иначе вы не сделаете укол, – избрал компромиссный вариант Кибальчич.

Графиня быстро достала из саквояжа пузырёк с пипеткой на притёртой пробке и выпрыснула обезболивающую настойку в широко раскрытую пасть нигилиста. Не дожидаясь, когда она подействует, вернулась к манипуляциям со шприцем.

– Жгут на другую руку, Борис Викторович, не стойте, – больничным тоном, самим собой появившимся, прибавила Аполлинария Львовна.

– Ещё опиума!

– После, – будто отказывая прислуге, произнесла графиня Морозова-Высоцкая, протыкая кожу. – Вы капризны как малое дитя. Где ваше мужество, где ваша стойкость? – она попала в вену, по раствору взметнулся контроль. – Опиума ему… Борис Викторович, прокапайте, пожалуйста, опиум, только не переусердствуйте, – приговаривая всё теплее, нажала на поршень. – Опиум сейчас подействует.

Вместо облегчения в кровь пошла новая доза жидкого пламени. Воглев крепко зажмурился и засипел сквозь стиснутые зубы, но выдержал инъекцию до конца. Когда игла была извлечена, он заорал, и в рот ему брызнула десятипроцентная маковая настойка.

– Это какой-то!!!..

Савинков очень надеялся, что наверху их не слышно, иначе соседи вызовут полицию. Постепенно опиум подействовал. Воглев унялся и всё тише бормотал:

– Я в аду. Я в аду, мама…

– Всё хорошо. Всё хорошо, дорогой, – шептала графиня, умащивая смоченной в уксусе тряпицей его горячий лоб.

– Включайте источники эфирного света, – приказала голова.

Михель тут же перекинул один за другим оба рубильника, стрелки ожили. Загудел трансформатор, преображая внутри медной обмотки напряжение тока. Взвыла динамо-машина, свет замигал и померк, но быстро выровнялся. Затлела розовым трубка Крукса. Лампа Гитторфа загудела и будто бы не сработала, но из неё полился отражаемый зеркальным рефлектором поток N-лучей, лежащий вне диапазона зрения человеческого глаза. Эфирное излучение пало на операционное поле, и от этого на нём появились слабо фосфоресцирующие пятна, как на ночной гнилушке, а иные ярче, как от светляка.

Воглев открыл глаза.

– Установка справилась, – прошептал он.

На устах троглодита появилась слабая улыбка.

* * *

Много часов они стояли и смотрели, как под воздействием преобразующих лучей и обесцвечивающего раствора исчезает их соратник по революционной борьбе.

Сначала кожа Воглева побледнела. Савинков решил, что причиной тому недомогание, вызванное залитой в вены отравой, но и волосы стали белеть, пока всё тело, включая серые кальсоны, не сделалось как мел. Под кожей проступила кровеносная сеть и скопления жировой ткани. Потом кальсоны последовательно обрели прозрачность вощёной бумаги, рыбьего пузыря, слюды. Мутным, всё более проясняющимся стеклом выглядела кожа, а потом подошедший к столу Михель ахнул:

– О, майн Готт… Кость!

И действительно, на пальцах, облепленные сухожилиями, проявились кости. Проступили они и на голенях, и на ступнях. Вслед за лицевыми костями всё чётче показывались глазные яблоки. Наконец Воглев сказал:

– Я вас вижу.

Все затаили дыхание.

Повисла гробовая тишина, нарушаемая жужжанием излучателей, стуком и шипением насосов. Воглев повторил слабым голосом:

– Я вас вижу, не поднимая век.

Этот момент Савинков ощутил как переломный. Будто сейчас всё изменилось настолько, что его можно назвать точкой отсчёта нового периода существования ячейки «Бесы», когда и ситуация, и участники в ней будут совершенно иными и не станут никогда действовать так, как прежде.

– Господи, помилуй нас грешных, – Савинков перекрестился, а за ним и графиня, и Михель.

Кибальчич, которому перекрыли воздух, чтобы не иссушал глотку, энергично шевелил бровями, сигнализируя, что хочет сказать нечто важное.

Михель вопросительно поглядел на Савинкова, тот кивнул – мол, действуй. Тут Воглев заговорил блаженным тоном опиумиста:

– Осторожней, камрад. Если на свежем баллоне сразу подать полное давление, голова взлетит под потолок, как воздушный шарик.

И заржал циничным смехом оцарапанного о заусенцы жизни практика.

– Отсюда не улетит, – с несокрушимой германской рассудительностью пошутил Михель.

От его тяжеловесного юмора волосы у Кибальчича зашевелились, стоило немцу запустить руку под его подставку. Однако Михель бережно повернул вентиль. Плавно усиливающаяся струя воздуха привычно обдула верхнее нёбо.

– Пора переворачивать тело обратной стороной вверх, – напомнил Николай Иванович. – Спасибо, герр Кунц, вы самый аккуратный механик со времён герра Штольца. К вам, Антон Аркадьевич: прежде, чем вы ляжете на живот, выпейте раствор для обесцвечивания кишечника из расчёта три золотника на пуд живого веса. Полли, будьте добры, отмерьте дозу.

Морозова-Высоцкая налила из бутыли в мензурку и добавила дистиллированной воды. Поддерживаемый мужчинами, Воглев присел и медленно выхлебал из приставленной к страшному челюстному оскалу за упругой оградой невидимых губ посудины.

– Гадость… – выдавил он, с натугой проглотив последние капли. – Уж лучше бы цикуту вы поднесли мне для избавления от мук, маменька.

Плечи графини задрожали.

Воглева уложили абсолютно седым затылком вверх. Мраморно-белая спина, покрытая белой шерстью альбиноса, и не просвеченные X и N-лучами кальсоны делали его похожим на человека.

«Что же мы творим?» – тягостно и совестливо подумал Савинков. Стрельба по людям уже не представлялась ему сопоставимо преступной с манипуляциями над живым человеческим телом, выполняемыми пусть даже по его добровольному согласию. Говорящая голова на подставке показалась Савинкову злым фетишем реликтовой ячейки народовольцев, устаревшей в своих воззрениях, как и вся фракция «Земля и воля».

«Нами движет не технический прогресс, – Савинков похолодел. – Но потустороннее зло, просочившееся через умствования осуетившихся учёных, которые возомнили себя политиками. А бледный конь Апокалипсиса…»

Взгляд Савинкова не отрывался от стремительно теряющей цвет спины члена ячейки «Бесы».

– Конь бледный, – прошептал он.

Графиня зарыдала и поспешно вышла.

* * *

Воглев исчез незаметно для себя. Он погрузился в наркотический сон и больше не страдал. Вторая половина тела под воздействием эфирного излучения таяла как ледяная статуя. Пропали кальсоны, волосы и кожа. Растворялись кости. На их месте проступали длинные сгустки розового вещества, желтеющего на глазах.

«Костный мозг», – догадался Савинков.

Он наблюдал за биением внутренних органов в их естественном состоянии – зрелищем, ради которого любой знатный медик отдал бы руку. Но революционера с юридическим образованием оно впечатлило лишь в той мере, что усугубило тяжесть уголовной вины и добавило греховности религиозному осознанию своих поступков.

Они с Михелем ещё не раз переворачивали тело товарища, ставшего жертвой дьявольского эксперимента. Прикасаясь как бы к незримому баллону с воздухом,