Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

– Вы должны сохранить это в тайне.

– В тайне? – фыркнула Зальцберг, успокаиваясь. – Мало у меня тайн!

Они достигли комнаты Воглева, не встретив, к счастью, графини, которая заперлась в своих покоях. Савинков осторожно постучал. Ответом было неразборчивое мычание.

– Это я и Ада, она желает навестить вас.

– Войдите.

Савинков повернул ручку. Впустил Аду, зашёл и закрыл дверь. Почему-то не хотелось, чтобы о визите прознал кто-то ещё. Комната с занавешенным плотной шторой окном была погружена в сумрачный покой. На широкой кровати лежало под одеялом тело. Подушка с характерной вмятиной от головы казалась пустой. Естественно было предположить, что человек накрылся целиком, по-детски ища убежища от неласкового мира.

– Привет, пропащий друг, – с издевкой приветствовала его Ада, решив, что своими шутками довела троглодита до печали, и обретая от этого силу. – Никогда тебя таким не видела.

– И не увидишь, – раздался голос из пустоты.

Савинков, который знал, куда смотреть, заметил два висящих над подушкой красных кружка величиной с копейку – сохранившийся зрительный пигмент глазных яблок. Больше от невидимки ничего не осталось.

– Так и будешь валяться? – Ада подошла к кровати, Савинков придвинул стул, и она села. – Полтретьего на дворе.

– Я болен, – привычным тоном пробубнил Воглев. – Я встану потом.

– Вот дурак-то, – укорила Ада. – Так и проспишь всю жизнь. А мы с товарищем Ропшиным дискутируем о террорной борьбе и восемьдесят седьмом годе.

– А я размышляю о сгоревшей свечке.

Ада завертела носом. Она чуяла несообразность звучания голоса, но руководствовалась здравым смыслом и представляла собеседника забравшимся под одеяло.

– Тоже тема! – прыснула Ада. – Здоровый мужик валяется и грустит о сгоревшей свечке, искать вчерашний день ему вздумалось. И что же свечка?

– Есть свечка, жёлтая восковая палочка с палец толщиной, юная, глупая. Из неё торчит шнурок, ещё не опалённый жизнью, – Воглев заговорил ровным голосом, не сбиваясь и больше не пугаясь Ады. – Казалось бы, ничто не предвещает, а её берут чьи-то злые руки и подносят к огню. Свечка горит и не знает, почему с ней такое, за что? А её для потехи зажгли.

– Или к иконе поставить, – дополнил Савинков.

– Или в карты сыграть на чью-то жизнь, – добавила Ада.

– Дело не в этом, – спокойно возразил Воглев, заметно было, что он хорошо осмыслил своё умопостроение. – Свечка не знает. Она сгорает, будучи уверенной, что именно для этого произвели её. Все события, происходящие со свечкой, носят необратимый характер. В этом её драма, её фатум, её рок. Никогда, больше никогда эта лужица воска с чёрным скрюченным огарком не станет стройной, нарядной свечкой. Никогда она не обратится в своё прежнее состояние. Законы физики не позволят.

– Да чтой-то ты, Антон, несёшь? – встрепенулась Зальцберг. – Никогда таким не был. Вылезай!

Она откинула одеяло, чтобы вытащить на свет божий приунывшего товарища, но обнаружила пустую постель.

Ада вскрикнула. Савинков и сам дёрнулся, настолько неожиданным было зрелище.

В комнате раздался довольный смех троглодита.

– Ну что, теперь я выгляжу лучше?

– Ты где? – возмутилась Ада. – Вылезай!

– Я перед тобой. Помнишь, мы вчера говорили про эксперимент? Теперь я невидимый человек.

– Врёшь.

– Дотронься до меня.

Ада осторожно протянула руку к кровати. На полпути ладонь упёрлась в воздух. Быстро отдёрнулась. Машинально протёрла руку о юбку. Прижала ко рту.

– Не бойся.

– Я… Ой. Что это было?

– Волосы на животе.

– Ой…

– Я сделал как обещал.

– А когда ты станешь видимым?

– Обратного пути нет. В этом смысл притчи про сгоревшую свечку.

Ада неподвижно сидела, прижав ладонь ко рту. Она стремительно побледнела.

– Теперь я перестал не нравиться девушкам, – злорадно напомнил Воглев.

– Не злись, – попросила Ада.

– Не злюсь.

– Я думала, ты забыл.

– Ничего не забыл, но больше не вспомню.

– Я пойду.

Ада неуверенно встала, сделала несколько шагов, оглянулась и увидела только высокого худого мужчину, стоящего возле пустой кровати.

– Прости, – она зарыдала и выбежала из комнаты.

Савинков последовал за ней.

– Я зайду попозже, – сказал он.

– Всегда рад, – ответила пустота. – Да я сам скоро встану. Опиум перестал действовать.

Во дворе Ада разговаривала с Ежовым. Савинков выругался про себя и поспешил к ним, но вмешательство не требовалось. Ада убегала.

– Встретимся завтра, – весело и слегка удивлённо пытался примириться Ежов.

– Не завтра! Не со мной! – закричала Зальцберг и почти побежала к калитке.

Ежов проводил её оторопелым взглядом.

– Что с ней? – воскликнул он, пожимая Савинкову руку. – Что ты за порчу на неё навёл, камрад?

– Какая тут порча…

– Любовная. Всё лето видел, как наш инженер по ней терзается. Кстати, где он?

– В постели. Занедужил немного.

– Любовная лихорадка? – мордочка Ежова сморщилась в весёлый кукиш.

– Слёг и велел не будить.

– Вот и я о чём! Даже о борьбе позабыл в пылу страсти. И правильно, ибо что такое народная трагедия по сравнению с сердечной драмой?

– Тлен, – бросил Савинков.

Друзья пошли к дому.

Начался дождь.

– Так меня, – твердила Ада Зальцберг. – Так! За что?

Она частила каблучками по дощатой мостовой. Сдуваемые встречным ветром слёзы брызгали из глаз.

30. Осмотр на месте

Квартира была наполнена бросовыми вещами, неудобными и нежеланными, как сорная рыба на столе бедняка, и оттого раскиданными не по месту. Безотрадно было наблюдать подобную свалку у состоятельного купца, но его семья обитала промеж хлама, не пытаясь преобразовать завалы по своему усмотрению, вжилась в него и слилась с ним в одно неряшливое целое. Пахло слезами, соплями и слюнями, а ещё варёными яйцами и чесноком, перебивающим тленное амбре гниющей ветоши и тронутого грибком дерева.

Анненский не морщился. Сыщик перебывал в домах стольких богачей, что перестал удивляться их прихотям в обустройстве приватной обстановки. Положа руку на сердце, его личные апартаменты представляли собой помесь казармы, отеля и борделя, но Александр Павлович и не стремился никого туда пускать.

Жена Вальцмана, с лицом осунувшимся и потемневшим от горя, куталась в толстую шаль и замотала голову чёрным платком. Из неё было не вытянуть ни слова. Окружённая родственниками как стаей голодных рыб, она лишь разговаривала со своими детьми тихим голосом, и сыщик оставил вдову в покое, усомнившись в целостности её рассудка.

Ни дряхлая мать купца, ни отец, приросший к постели старик с седою гривой и бородой пророка, не могли сообщить ничего полезного. Вальцман засиделся в конторе по своему обыкновению, а до того о нём никто не справлялся и не звонил.

Оказалось, что в квартиру проведён телефон! Анненский немедленно им воспользовался и связался с редакцией газеты, где рассчитывал застать своего осведомителя, но там ответили, что Ежов откомандирован по важному